Выражение это представляет собой книжный синоним слова власть. Отвлеченное значение «власть», характерное для него сейчас, является вторичным и возникло на основе очень конкретного. Это становится ясным, как только мы обращаемся к истории фразеологизма. Он сформировался на базе свободного сочетания слов бразды правления, в котором первое существительное, ныне устаревшее, означало «вожжи». Таким образом, буквально бразды правления значит «вожжи правления».
Заметим, что слово бразды «вожжи» не является старославянизмом и со словом бразды «борозды» (ср. у А. С. Пушкина: Бразды пушистые взрывая, летит кибитка удалая) совершенно не связано. Слово бразды «борозды», заимствованное из старославянского языка, образовало омонимическую пару с исконно русским бръзды после того, как сильный ъ прояснился в о, а последнее затем в результате аканья совпало по звучанию с а (что по ошибке также было закреплено и в написании).
В поэме «Сашка» М. Ю. Лермонтов подробно описывает слугу героя — арапа Зафира, прототипом которого был слуга в доме Лопухиных (думается, что не надо подробно о них говорить: все знают, что поэт страстно и долго любил В. А. Лопухину). Зафир «жил у Саши как служебный гений, Домашний дух (по-русски домовой)».
В 133-й строфе поэмы герой дает ему поручение: И, наконец, он подал знак рукой. И тот исчез быстрей китайской тени. Приведенное двустишие содержит сравнение, которое наверняка многих ставит в тупик, и потому нуждается в толковании.
Действительно, что хотел сказать поэт, сообщая нам, что Зафир исчез быстрее, чем китайская тень? И вообще не странно ли сочетание этих слов? Ведь тень может быть густой, длинной и т. д., но не русской, французской и др. Ответ на этот вопрос требует не только языковых фактов. Надо вспомнить также, что среди видов искусств существует такой, как театр теней, род игрушечного картонного театра, при котором между «показывающим» экраном и источником света используются плоские куклы из бумаги или кожи, создающие на той или иной декорации различные силуэты. Родился он в Азии, к нам попал из Китая, откуда и пошло его название китайские тени (ср.: Большой он балагур и потешник... даже китайские тени умел представлять — Тургенев). Оборот китайские тени как наименование театра употребляется только во множественном числе. У Лермонтова, как и у некоторых других писателей, мы наблюдаем словосочетание «единственного числа» (китайская тень), приобретающее переносное значение — «быстро двигающийся силуэт куклы, призрак».
Нa этот вопрос можно ответить (и это будет одинаково правильно!) по-разному. Все дело в том, о каком корне пойдет речь.
Если в слове солнце надо выделить корень, т. е. непроизводную основу, которая имеется в нем с точки зрения современного русского языка, то это будет соли-. Та же непроизводная основа связанного характера содержится в словах солнышко, подсолнух. Все эти существительные соответственно имеют суффиксы -ц- (ср. сердце, донце, сальце), -ышк- (ср. перышко, зернышко, горлышко) и -ух- (ср. кожух).
В диалектах тот же корень содержат слова посолонь «по солнцу», солнопек «солнцепек», усолонь «тень» и др. А в стихах С. Есенина мы наблюдаем эту непроизводную основу и в свободном виде (солнъ).
Придется ответить на вопрос заголовка совсем по-другому, если в слове солнце надо выделить корень с этимологической точки зрения, т. е. такую часть, которая далее не членится даже при привлечении сравнительно-исторических данных.
В таком случае в качестве корня в нашем слове необходимо будет выделить сол- (< съл-, ср. др.-рус. сълньце). Этот корень вычленяется в нем по сопоставлению с родственными словами в других индоевропейских языках: др.-прус, saule, лат. sol, др.-сканд. sol, греч. helios, нем. Sonne — в значении «солнце», греч. selene «луна» и др.; следующая после сол- морфема -н-в этимологическом плане будет суффиксом.
Этимологический анализ обнаруживает в слове солнце тот же корень, что и, например, в словах гелий (от греч. helios) и солярий «площадка для приема солнечных ванн» (от лат. solarium «терраса», производного от Solaris «солнечный»). Более того, в известной степени слову солнце окажутся родственными названия гелиотропа и зонтика. В слове гелиотроп слову солнце «родной» является часть гелио- (см. выше), часть-троп (ср. поэтический троп) передает греч. tropos «поворот». Цветок назван так за те же свойства, что и подсолнечник. У слова зонтик нашему существительному «родственником» приходится часть зон-: в голландском языке, откуда нами было взято это название, zondek является сложением слов zon «солнце» и dek «покрышка». До заимствования этого слова в нашем языке для названия зонтика от солнца использовалось слово солнечник. Ср. в «Путешествии» И. Петлина 1618 г.: А над воеводами несут солнешники великие.
Каждому известно, что судомойка моет. Конечно, посуду. Почему же ее называют не «посудомойкой», а судомойкой?
В самом деле, судомойка — это женщина, которая по своей должности занимается мытьем посуды. Но это вовсе не женщина, моющая суда. Почему же в существительном судомойка корень суд- соотносится не со словом судно, суда в значении «корабль, корабли», а со словом посуда? В этом корне сохраняется старое значение слова судно, суда — «посуда». Кроме существительного судомойка, это значение сохранилось только в корнях слов посуда, судок и судно, суда.
Заметим, что наше судно, суда является яркой иллюстрацией очень интересного и регулярного развития значения «посуда» в значение «судно, корабль, лодка», проявляющегося в целом ряде слов.
Возьмем в качестве примера существительное лодка. Его современная семантика как уменьшительно-ласкательного образования от утраченного слова лода тоже восходит к «посудному» значению, о чем говорит родственное ему норвежское olda «корыто» (начальное ol перед согласным d изменилось в восточнославянских языках в ло, ср. ст.-слав, ладья). Как свидетельствует современное употребление посудных названий в качестве обозначения судов (ср. посудина, корыто), первоначальное использование слов со значением «посуда» по отношению к судам было уничижительным, ироническим.
Между прочим, превращение оценочных названий в нейтральные наблюдается часто и образует один из наиболее важных внутренних законов языка.
Но вернемся к слову судомойка. В наполовину родственном ему существительном портомойка мы наблюдаем такое же сохранение старого значения первой частью сложного слова. Здесь непроизводная основа порт- также не равняется по смыслу корню порт-, который мы сразу же вспоминаем как основную принадлежность одного из названий брюк (сейчас просторечного и грубоватого) — портки.
Ведь портомойка — это та же самая прачка, т. е. женщина, которая стирает одежду, верхнее и нижнее белье, а не только брюки. И в слове портомойка часть порт- по вещественному значению равна слову одежда. Таким и было, кстати, прежнее значение слова портъ, в древнерусском языке «заглавного» и наиболее употребительного общего наименования одежды. Не случайно, что именно оно легло в основу слова портной, обозначающего мастера, шьющего одежду.
Как видим, основа порт- сузила свое значение, превратившись из родового названия одежды вообще в обозначение одного из ее видов — брюк. Та же участь постигла и слово платье, которое сейчас в основном специализируется на обозначении вида женской одежды.
Разница между сладким и соленым общеизвестна. Различно и отношение к ним: одни любят сладости, другие — соленья. Поэтому кажется вполне естественным и оправданным, что прилагательные сладкий и соленый, как и все их родственники, образуют два совершенно особых гнезда слов.
Ведь соленый — это «содержащий в себе соль или приготовленный в растворе соли» (соленая вода, соленый огурец), а сладкий — «имеющий в себе сахар» (сладкий чай, сладкий арбуз). Разве может быть между ними какая-нибудь связь? И все же эти слова тесно связаны между собой как однокорневые. Это отразилось даже в пословице Без соли не сладко, а без хлеба не сытно, в которой слово сладкий имеет одно из промежуточных (между «сладкий» и «соленый») значений — значение «вкусный».
Попробуем в нескольких словах изложить родословную этих прилагательных. Слово соленый — старое страдательное причастие прошедшего времени от глагола солить, в свою очередь образованного от существительного соль (ср. родственные лит. salti «становиться сладким», лат. salire «солить» и т. д.).
Слово сладкий — заимствование из старославянского языка (исконно русская форма — солодкий). Уже с точки зрения современного русского языка в слове сладкий по соотношению со словом сладость можно выделить суффикс -к- (ср. соотношение крепкий — крепость).
Исчезнувшая ныне форма без суффикса -к- подтверждается и словами солод, болг. слад, серб.-хорв. слад «солод» и лит. saldus «сладкий». Что же касается праславянского *soldb (именно отсюда возникла полногласная форма солод и соответствующее неполногласие слад), то оно образовано посредством суффикса -d- от той же основы (сол < *sal-), что и соль, солон в солонина, солонка, не солоно хлебавши (< *soln-), готск. salt и т. д. Суффикс -d- выделяется этимологически также в словах молодой (того же корня, что и молоть), твердый (того же корня, что и творить), редкий (родственное лат. rete «сеть»), скудный (того же корня, что и щадить), гнедой (родственное ст.-слав. гн?сти «зажигать, жечь») и т. д.
Слово *soldb < сладкий первоначально значило «с солью, соленый» (ср. солоно, готск. salt с суффиксами -п- и -t-), затем «припрайленный», а значит, «вкусный», а потом уже приобрело более узкое значение — «вкуса сахара, содержащий в себе сахар». В результате «единокровные» слова соленый и сладкий выступают сейчас как чужие.
Образ, положенный в основу названия, и оформляющие его словообразовательные элементы составляют лишь основу того значения, которое закрепляется потом за словом в результате длительной традиции употребления. Признак, положенный в основу названия данного предмета, может характеризовать не только его, но и другие явления объективного мира. Кроме того, он всегда является весьма общим и неопределенным. Реальное значение слова, напротив, конкретно и индивидуально. Поэтому очень часто ясного представления о действительном значении слова образ, положенный в основу названия, не дает.
Например, понимание образа в болгарских словах черница, ветрило, птичка не приводит нас к знанию их фактического значения (черница «тутовое дерево», «ягода этого дерева», ветрило «веер», «бумажный змей», птичка «воробей»). Ясное представление образа в русских диалектных словах голянка и зеленец не дает все же возможности твердо сказать, не зная соответствующего говора, что они называют (голянка «особого типа рукавица», зеленец в разных диалектах — «свежий веник», «незрелая ягода», «островок, поросший камышом или ивняком», и т. д.).
Напротив, нередко бывает, что во многих хорошо знакомых нам словах образ уже не ощущается, так как в результате изменений значения, звучания и структуры слова он очень часто стирается и мотивированность названия исчезает. В ряде случаев это приводит к возникновению в языке таких словосочетаний, которые с этимологической точки зрения как бы противоречат логике, или объединяя совершенно различные вещи (розовое белье), или тавтологически повторяя одно и то же (торная дорога, силосные ямы; тор «дорога», ср. чеш. tor «дорога», силос — из испанского языка, silos буквально «ямы»).
Все слова с непроизводными основами и некоторые производные функционируют в языке как чисто условные и немотивированные обозначения. Первоначальные представления, образы, положенные в основу, например, таких слов, как комната, долото, курица, забота, греча, зеркало, яровые, в настоящее время совершенно исчезли, и слова предстают перед нами как условные названия.
Этимологический анализ восстанавливает забытое говорящими. Оказывается, комната была названа так потому, что первоначально это было помещение с камином (лат. camina-ta). В основу слова долото был положен глагол долбить (долото из *dolbto «орудие для выдалбливания»). Слово курица оказывается производным от слова кур (ср.: как кур во щи), для обозначения особи женского пола. Кур, т. е. петух, получил название звукоподражательного характера (по крику кукареку). Забота (ср. сев.-рус. забота) осознается как образование от глагола зобать «есть». Греча получила наименование по происхождению (из Греции), яровые — по времени (от исчезнувшего в русском языке слова яро «весна», ср. ярка, поярок, Ярило и др.), зеркало (старое — зерцало) — по функции (как орудие для «созерцания», видения, ср. глагол созерцать).
Для восстановления признака, ставшего основой названия, важнее всего определить то слово, которое послужило базой для образования анализируемого. Тем самым его определение в известной степени ведет к выяснению того, как данное слово было образовано.
При выяснении этого чрезвычайно важного вопроса этимологический разбор слова должен привести нас к реконструкции наиболее древней, насколько это возможно, структуры слова, к определению конкретного слова, на основе которого разбираемое слово образовано, наконец, к установлению действительного способа его образования.
Разбирая слова с этой точки зрения, следует учитывать прежде всего историчность их звучания, структуры и значения, процессы опрощения, переразложения, замещения и усложнения основы, а также факты тесного слияния морфем в слове. Совершенно необходимо возникающие на основе всестороннего анализа выводы проверять данными словарей как современного русского литературного языка, так и древнерусского, диалектных словарей и словарей других языков.
Анализируя способы образования того или иного слова, важно четко отграничивать их один от другого. Будет неверным, например, утверждение, что слова вожатый и закусочная образовались путем превращения соответствующих имен прилагательных в существительные.
На поверку оказывается, что слово вожатый никогда не было прилагательным (обращает особое внимание на себя уже его структура: суффикс -am- следует за глагольной основой и не имеет присущего ему значения), напротив, это существительное с суффиксом -атай (ср. у Пушкина: Но я молю тебя, поклонник верный твой. Будь мне вожатаем), подвергшееся влиянию имен прилагательных на -ый. Результатом было переразложение основы в пользу окончания, образование на месте суффикса -атай суффикса -am- и включение слова в систему склонения имен прилагательных.
Что же касается существительного закусочная, то оно тоже никогда не было прилагательным, а создано по модели прилагательных, действительно превратившихся в существительные женского рода, обозначающие то или иное помещение (гостиная < гостиная комната, прихожая < прихожая комната и т. д.; определение «перетянуло» на себя значение всего сочетания, определяемое существительное исчезло). Слово закусочная никакого существительного в таком значении не определяло. Неправильно будет отнесение к прилагательным, перешедшим в существительные, такого слова, как вселенная, к причастиям, перешедшим в прилагательные, такого слова, как рассеянный (человек): оба слова являются кальками соответствующих греческого и французского слов oikoimene и distrait.
Мы совершим ошибку, если современные словообразовательные соотношения между словами жилище — жить отождествим с реальным образованием первого слова с помощью суффикса -лищ(е). Как указывает устаревшее слово жило (ср.: Почему ты думаешь, что жило недалече? у Пушкина в «Капитанской дочке»), слово жилище образовано посредством суффикса -ищ(е).
Определяя старую структуру слова и его производящую основу, следует учитывать все те изменения, которые возможны в слове.
Чтобы стала несомненным фактом связь слова набалдашник с исчезнувшим словом балдак «эфес, рукоятка», заимствованным из тюркских языков, необходимо иметь в виду фонетические изменения в слове, именно закрепление на письме произношения чн как [шн] (ср.: Столешников переулок, Свешников и т. д.).
При восстановлении картины образования слова разинуть нельзя будет не принимать во внимание изменений в структуре слова, связанных с тесным слиянием приставки раз- и корня -зи-, который, в частности, мы находим в глаголе зиять.
Естественно, что очень часто для определения первоначальной составной структуры корневых слов приходится прибегать к сопоставлению данных русского языка с фактами других языков. Так, отлагольное происхождение слова рука (из *ronka) проясняется лишь при учете родственных литовских слов: существительного ranka «рука» и глагол renku «собираю»; образование слова крупа с помощью суффикса -п(а) — при сопоставлении его с родственным ему греческим словом kruo «ударяю» и т. д.
Так как значение слова в процессе употребления в языке с течением времени может меняться и во многих словах сейчас совершенно другое, нежели раньше, то этимологический анализ слова включает в себя также и определение наиболее древнего значения, которое возможно установить на основании существующих языковых фактов и их взаимоотношений. Такое определение старого (иногда чрезвычайно давнего) значения того или иного слова осуществляется, как правило, при помощи сравнительного анализа данных древнерусского и других — славянских и прочих индоевропейских — языков. Однако в ряде случаев необходимо также и всестороннее рассмотрение фактов, бытующих в системе современного русского языка (как литературного, так и диалектов). Так как такого рода факты привлекаются в этимологической практике довольно редко, а именно они являются наиболее доступными для школьников, то прежде всего остановимся на них.
На старое значение слова, употребляющегося в настоящее время с иным значением, могут указывать: 1) значения производных слов и 2) фразеологические обороты, включающие в свой состав анализируемое слово. Использование при этимологическом разборе производных слов оказывается возможным потому, что эти слова были образованы на базе слов с ныне исчезнувшими значениями. Использование с этими же целями фразеологических оборотов связано с тем, что в ряде устойчивых выражений сохраняются не только устаревшие, ныне не употребляющиеся отдельно слова, но и старые значения таких слов, которые с другими значениями еще и сейчас входят в активный словарный запас. Разберем эти два источника отдельно.
Значения производных слов могут быть использованы для уяснения старого значения слова, от которого они были образованы, только в том случае, если они имеют прозрачную морфологическую структуру и если имеющимся в них словообразовательным элементам свойственно четкое, закрепленное за ними значение. Привлекаемые слова подвергаются в таком случае обязательно морфологическому разбору с исторической точки зрения.
Возьмем к примеру такое слово, как богатый. С современной точки зрения оно предстает перед нами как слово с непроизводной основой, несоотносительное со словом Бог. Однако этимологически по своему строению оно явно составное, и суффикс -am- в нем вычленяется совершенно свободно. Суффикс -am- (ср. рогатый, крылатый, бородатый и т. д.), как известно, имеет значение «обладающий чем-либо». Исходя из этого, мы видим, что корню бог- в слове богатый свойственно иное значение, чем слову Бог. Учитывая общее значение слова богатый «обладающий большим имуществом, богатством» и как бы вычитая из него значение суффикса -am- «обладающий чем-либо, что обозначено корнем», можно прийти к выводу, что корень бог- в нем имеет значение «богатство», «большое имущество» и т. д. Этот корень в слове богатый лишен религиозной окраски и имеет старое конкретно-бытовое содержание. Отсюда можно сделать заключение, что когда-то (до появления на Руси христианства) слово богъ имело значение «богатство», «большое имущество», и именно от него (в таком значении) было образовано слово богатый, в отличие, скажем, от слов богиня, богомолье и т. д., возникших на базе слова Бог в сравнительно новом, религиозном значении. О том, что этот вывод правилен, свидетельствует наличие других слов с данным корнем (ср.: убогий «крайне бедный», приставка у- здесь имеет значение отрицания), а также факты других индоевропейских языков.
То же можно отметить и для слов грех, господь, первоначально не имевших в русском языке религиозных значений (они были заимствованы из старославянского языка). Старые значения этих слов сохраняются в словах огрех, господин, господство и др.
Слова краснобай, красноречие указывают на старое, когда-то бывшее у слова красный значение «хороший», «красивый» (ср. краснозем, краснокожий, раскраснеться и т. п., образованные уже от слова красный как обозначения цвета).
Слова черепок, Черепанов (ср. диал. черепан «гончар, горшечник») отражают старое значение слова череп — «глиняная посудина, горшок, плошка».
Слова непогода, погожий, беспутный свидетельствуют о старых «положительных» значениях слов погода и путь (слово погода обозначало ранее только хорошую погоду, слово путь — только хорошую дорогу).
Слово пятиалтынный своим значением точно определяет для нас значение слова алтын «три копейки», ныне существующего лишь в пословице Не было ни гроша, да вдруг алтын.
Слово сад-виноград своей структурой и семантикой «выдает» нам старое значение существительного виноград, обозначавшего ранее «сад», «виноградник». Ведь по своему характеру это сложносоставное образование принадлежит к разряду словесных производных, возникших в результате объединения синонимов того же типа, что и друг-приятель, путь-дорога, сила-моченька, грусть-тоска и т. д.
Слова разглагольствовать и наречие дают возможность ясно представить старые, ныне исчезнувшие значения слов глагол и речь: нетерминологическое значение «слово» у слова глагол и терминологическое значение «глагол» у слова речь (наречие — словообразовательная калька греч. epirrema, т. е. « пригл аго л ие »).
Слова средний и бремя сохраняют прежние значения слов среда («середина»; средний «находящийся в середине») и брать («нести», ср. подобное значение в латинском слове fero, греческом слове phero и т. д.).
О старых значениях ряда перечисленных выше слов говорят также и некоторые фразеологические обороты, имеющие эти слова в качестве одного из своих членов (ср. с грехом пополам, на миру и смерть красна, плошки да черепки — те же горшки и т. д.).
О старых, иных, нежели свойственных им сейчас, значениях слов неверный «неверующий», жир «богатство», талант «монета», горб «спина», стопа «шаг» говорят такие фразеологические выражения, как с жиру беситься, зарыть талант в землю, гнуть горб перед кем-нибудь (слово спина укрепляется в русском языке как заимствование из польского в XVI в.), Фома неверный, пойти по стопам и т. д.
Производные слова говорят не только о старых значениях употребляющихся в настоящее время слов, но и о существовании слов, сейчас уже в русском языке неизвестных. Очень часто один этимологический анализ слова, без привлечения других данных, приводит к знакомству с устаревшими словами. Так, простой этимологический разбор слов персидский, беличий, подаяние, утлый, одеяло указывает на исчезнувшие из употребления слова Персида (старое название Персии), белица (старое название белки), подаять «подавать», тло «дно» (ср. дотла), одеять «одевать» и т. д.
В целях установления старого значения важно также привлекать лексические данные русских диалектов, сохраняющих в отдельных случаях очень древние языковые факты. Так, например, старое значение слова полено «расколотое надвое» (от пол «половина») вскрывается при сопоставлении его с диалектным словом полоть «разрубать, раскалывать надвое». Собственное имя Шульга раскрывается в своем первоначальном нарицательном значении при сравнении его с диалектным нарицательным шульга «левша» и т. д.
Вопросы, на которых мы остановились, не исчерпывают, конечно, всех этимологических проблем. В частности, мы почти не касались использования при этимологическом анализе данных и приемов сравнительно-исторического языкознания, вопросов реконструкции старой (исходной) словообразовательной структуры и семантики, первичного (для определенного временного среза) звучания, проблем языковых универсалий, привлечения экстралингвистических, т. е. внеязы-ковых, фактов и т. д. Для восприятия этого надо владеть уже не азами нашей науки, а знать ее досконально, как подобает специалисту. Для рядового носителя русского языка, будь он ученик, преподаватель или окончивший школу взрослый, достаточно простого взгляда назад, в более или менее обозримое прошлое слова. Ведь, вскрывая его, мы тем самым открываем для себя в нем и то, что принадлежит ему как определенной лексической единице также и сегодня, точнее и вернее понимаем его семантику, полнее представляем себе его место в языковом «обществе», сознательно усваиваем его орфографическое обличье, глубже проникаем, наконец, в его художественно-выразительные возможности и образную суть.
В заметках, с которыми вы уже познакомились, рассказывалось о том, что можно назвать генеалогией слов. Эти лингвистические «метрики» слова, указывающие время и место появления его на свет, его «родных и родителей», его первоначальную форму и значение и т. д., являются результатом того или иного (то глубокого, то весьма приблизительного и предварительного) этимологического анализа.
Словообразовательный анализ слова вскрывает его строение и место среди других слов современного языка с точки зрения существующей системы русского словообразования.
Для слов с активно производящими основами, с продуктивными словообразовательными элементами этимологического анализа часто практически не существует: он совпадает в них с разбором словообразовательным. Например, в таких словах, как норка, кареглазый, резчик, бурный, горнист, выбросить, ледокол, голосистый, садовый, соткать, входить, соавтор, пригорок, уяснение их словообразовательного строения (нор-к(а), кар-е-глаз{ый), резчик(), бур-н(ый), горн-ист(), вы-брос-и(тъ), лед-о-кол{), голос-ист(ый), сад-ов(ый), со-тк-а(тъ), в-ход-и(тъ), со-автор( ), при-гор-ок( )) является одновременно и установлением их реального образования.
Такое совпадение словообразовательного разбора с этимологическим объясняется тем обстоятельством, что в настоящее время они членятся на части так же, как членились в то время, когда появились в русском языке. Изменение в морфологическом составе наблюдается не во всех словах и отнюдь не является обязательным для всех слов русского языка.
Вместе с тем, производя анализ состава слова, следует всегда иметь в виду, что многие слова за время существования в языке изменили свое строение. Поэтому, например, нет никакой гарантии, что слова, ныне корневые, непроизводные, ранее не распадались на морфемы, что слова, сейчас каким-либо образом членимые, ранее членились так же. Определение словообразовательных связей, существующих между такого рода словами и другими словами в настоящее время, не будет уже уяснением того, когда, как, от каких слов, при помощи каких способов словопроизводства они возникли. Во всем этом позволяет разобраться лишь этимологический анализ.
Для разбора с морфологической точки зрения слов, изменивших по тем или иным причинам свою первоначальную словообразовательную структуру, большую роль приобретает этимологический анализ.
Различие словообразовательного, с одной стороны, и этимологического — с другой, разбора слова можно показать, например, на анализе слов здание, жук, час, смородина, окно, ужин, скрупулезный, халатное (отношение), целовать, посетить и т. д.
Если с точки зрения современных словообразовательных связей все это слова с непроизводной основой (слова целовать, посетить выделяют в основе лишь суффиксы -а- и -и-), то с исторической точки зрения, как показывает этимологический анализ, все они оказываются и разложимыми словами с производными основами, и вместе с тем словами, сохранившими внутреннюю форму слова, т. е. словами, в которых ясен мотив возникновения их как названий предметов объективного мира.
С этимологической точки зрения слово здание предстает перед нами как образование от зьдати «строить» (ср. зодчий «архитектор») при помощи суффикса -ни](е), слово жук — как производное с суффиксом -к- от звукоподражательного комплекса жу, слово час как слово, возникшее на базе глагольного корня ча- (ср.: чаяти «ждать», паче чаяния «сверх ожидания»), осложненного суффиксом -с-.
Этимологический разбор приводит нас к выводу, что такими же производными являются и слова смородина (с суффиксом -ин(а), от слова смородъ «сильный запах»; ср. ст.-слав, смрадъ), окно (от слова око «глаз», с суффиксом -ън(о)), ужин первоначальное «полдник» (от слова угъ «юг», с суффиксом -инъ), скрупулезный (с суффиксом -езн(ый), от слова скрупул — название старинной единицы аптекарского веса, равной 1,24 грамма), халатный (с суффиксом -н-, от слова халат).
Такой разбор позволяет нам вскрыть мотивацию называния и невыделяемые с современной точки зрения морфемы в словах посетить и целовать: посетить оказывается образованием с приставкой по- и корнем -сет- (ср. др.-рус. сЬть «гость»), а целовать — производным от прилагательного ц±лъ «здоровый, невредимый», первоначально обозначавшим не «целовать», а «приветствовать» (ср. современное «здравствуй»).
Необходимость этимологического анализа для выяснения происхождения и действительной картины образования многих слов, существующих в современном русском литературном языке, определяется зачастую не теми изменениями, которым подверглось их словообразовательное строение, а тем, в качестве каких — исконно русских или заимствованных — появляются они (с соответствующим смысловым значением и морфемной структурой) в нашей речи.
В словообразовательной структуре, например, таких слов, как октябрь, дуэль, флигель, флюгер, небоскреб, живопись, утка (газетная), с того времени, как они появились в русском языке, никаких изменений не произошло.
Этимологическое рассмотрение этих слов для объяснения их образования и происхождения обусловливается их сторонним, заимствованным характером. Оно показывает, что слова небоскреб и живопись являются словообразовательными кальками (первое — с англ. слова skyscraper, второе — с др.-греч. слова zoographia), а слово утка (газетная) — «ложный слух» — представляет собой семантическую кальку с франц. слова canard). Этимологическое рассмотрение дает возможность установить иноязычное происхождение слов: октябрь — из латинского, дуэль — из французского, флигель и флюгер — из немецкого языка. Знакомство с их значением и употреблением в языке-источнике позволяет выяснить и тот образ, который был положен в основу соответствующего названия: октябрь (от octo «восемь») по римскому календарю был восьмым месяцем в году; дуэль (из ср.-лат. duellum) восходит к латинскому словосочетанию duo bellum и буквально означает «война двух»; слова флигель и флюгер представляют собой трансформацию немецкого слова Fluger в значении «крыло» (от глагола fliegen «летать»).
Производя на практике этимологический разбор слова, не следует забывать, что его никоим образом нельзя смешивать с делением слов на морфемы с точки зрения современных языковых связей и соотношений. Ведь если морфемный анализ дает нам картину состава рассматриваемого слова в настоящем, то этимологический разбор знакомит нас с его прошлым, иногда весьма отдаленным.
При разграничении словообразовательного и этимологического анализа уже указывалось то, что прежде всего отличает их друг от друга. Этимологический и словообразовательный анализ противопоставлены друг другу прежде всего тем, что первый является средством выяснения прошлого в жизни слова, тогда как второй имеет своей целью объяснить его настоящее. Но разница между ними не только в этом. Словообразовательный и этимологический анализ не соотносительны и резко разнятся между собой объемом своих задач.
Когда слово подвергают словообразовательному анализу, то интересуются лишь его строением и составом, но отнюдь не его значением, как таковым, и исконно русским или заимствованным характером.
При разборе со словообразовательной точки зрения слов подгруппа, колоннада, подлодка важно установить, что слово подгруппа делится на приставку под- и непроизводную основу -групп(а) и образовано приставочным способом; что слово колоннада представляет собой суффиксальное образование с помощью -ад(а) от основы -колонн(а); что слово подлодка соотносительно со словосочетанием подводная лодка и осознается как сложение сокращенной основы под- и полной основы -лодк(а) и т. д. В этом случае специально не рассматриваются другие факты, например то, что слово подгруппа является исконно русским, слово колоннада — заимствованным из греческого языка, а слово подлодка — калькой с французского слова (из лат. submarina).
Что касается значений слов, то их в данном случае не анализируют, а из них исходят при установлении семантико-сло-вообразовательных связей с другими словами. Предметом словообразовательного анализа оказывается лишь современная структура слова.
Этимологический анализ слова не ограничивается определением того, как слово делилось раньше, каким способом и на базе каких слов оно образовано. Его задачи оказываются гораздо более разнообразными и соответственно более сложными.
Конкретно в задачи этимологического анализа слова входит: 1) определение исконного или заимствованного характера слова (с данным значением и структурой), 2) выяснение образа (представления), положенного в основу слова как названия предмета действительности, 3) установление того, когда слово появилось в языке и как, на базе чего и с помощью какого способа словообразования оно возникло, 4) реконструкция его праформы и старого значения.
При выяснении этимологии слова прежде всего важно установить его происхождение: является ли данное слово исконно русским или же оно заимствовано из какого-либо языка. Здесь существенно четкое разграничение: 1) иноязычных слов и слов, возникших на их основе в русском языке, 2) происхождения морфем, составляющих слово, и самого слова, 3) одинаковых по структуре и значению слов разных языков и словообразовательных и семантических калек и 4) языка-передатчика и языка-источника.
Нельзя считать, например, заимствованными слова ехида, спец, нигилист (или такие, как чайник, соавтор, школьный, якшаться, известняк и т. п., имеющие русские словообразовательные элементы). Несмотря на их иноязычные корни, они являются словами русского языка: слово ехида возникло в результате усложнения основы на базе греч. echidna (от непроизводной основы -ехидн- отпочковался суффикс -н- по аналогии со словами голодна, свободна и т. д.); слово спец появилось в советскую эпоху как сокращение слова специалист (франц. specialiste); слово нигилист — как образование от лат. nihil «ничто», впервые в статье Надеждина «Сонмище нигилистов» в первой трети XIX в. В других языках мы можем встретить эти слова лишь как заимствованные из русского языка.
Определяя источник иноязычного слова, надо четко отличать происхождение частей того или иного слова от реального возникновения этого слова в языке при назывании явлений действительности.
Неправильно, например, было бы, учитывая греческое происхождение частей слов утопия и телефон, относить их к заимствованиям из греческого языка, потому что как слова они возникли в английском языке: слово утопия — неологизм Томаса Мора (XV—XVI вв.), слово телефон появилось в конце XIX в.
Требуется четко различать кальки и слова, возникшие как одноструктурные и синонимические в разных языках совершенно самостоятельно (ср., например, слова выход и Ausgang как аналогичные образования от глаголов выходить и ausge-hen). Для того чтобы слово отнести к калькам, необходимо иметь совершенно определенные факты, говорящие о том, что его структура или значение воспроизводит соответствующий факт иноязычного слова.
Наконец, при определении, из какого именно языка пришло в русский язык то или иное слово, обязательно следует учитывать, что слова попадают в нашу речь часто не непосредственно из того языка, в котором они возникли, а через какой-либо другой или другие языки.
В ряде случаев при этом в языке-передатчике происходит такая трансформация звуковой оболочки, значения и структуры слова, что в русском языке его приходится уже считать заимствованным не из языка-источника, а из того языка, из которого слово в наш язык поступило.
Было бы совершенно неверным, например, считать, что слово бронх является заимствованием из латинского языка, а слово рынок — из немецкого. С тем звучанием и значением, которое им свойственно, они характерны соответственно французскому и польскому языкам и в русском языке должны определяться: бронх как галлицизм, а рынок как полонизм. Другое дело, что во французском языке слово bronche является заимствованием из латинского языка, а в польском языке слово rynek не что иное, как переработка немецкого слова Ring.
Второй задачей этимологического разбора слова (с которой связаны и две остальные) является определение образа, который был положен в основу слова как названия. Почему данный предмет объективной действительности назван именно так, а не как-либо иначе? Таков вопрос, который возникает в данном случае. Ответ на него часто является одновременно ответом на другой вопрос: «От какого слова было образовано анализируемое слово?»
Название первоначально при своем возникновении всегда является мотивированным. Называя тот или иной предмет объективной действительности, люди используют названия других предметов или явлений, в том или ином отношении с ним связанных или соотносительных. Вещи и явления в результате этого начинают называться по тому признаку, иногда весьма несущественному, который казался достаточно характерным для того, чтобы отличить их от других.
Таким бросающимся в глаза признаком, по которому предмет или явление получает свое название, может быть форма, цвет, функция, размер, сходство с чем-либо и другие внешние и внутренние свойства. Кольцо, например, получило свое название по форме (коло «круг»; ср. около), желток (яйца) — по цвету, мыло — по функции, окно — по сходству (от око) и т. д.
Имя Андрей, как и «братское» Петр, также пришло к нам из Евангелия в качестве церковнославянского грецизма. В греческом языке оно является исконным и восходит к нарицательному andreos «мужественный, смелый», суффиксальному производному от апёг, andros «мужчина». Сейчас оно у нас одно из самых частотных мужских имен, хотя набор и интимных имен, и нарицательных производных у него очень скромен (Андрюша, Андря, Андрейка и нек. др.; андреевка < анд-реева трава).
Первоначальное имя апостола Петра — Симон является вариантом слова Симеон и, будучи заимствовано русским языком из церковнославянского, восходит в качестве греческого переоформления к древнееврейскому Шимон, нарицательному существительному от глагола шама' «слушать». Буквально оба антропонима значат «послушный». От них уже в древнерусскую эпоху и образовалось современное Семен, вытеснившее своих «родителей» на антропонимическую периферию. Разобранные имена живут сейчас также в интимных формах (Сема, Сеня, Симоня и др.) и фамилиях.
Следующими учениками Иисуса Христа были также рыбаки, сыновья Зеведея — апостол Иаков и апостол и евангелист Иоанн. Имя отца апостолов в русский язык не попало. О слове Иоанн уже говорилось. Мужское Иаков изменилось у нас в Яков и стало довольно частотным. От него возникла распространенная фамилия Яковлев и ряд деминутивов (Яша, Якуня, Якуша, отсюда фамилии — Яшин, Якунин, Якушев). По происхождению имя Иаков — церковнославянский грецизм Иаков, восходящий к древнееврейскому Йакоб «последователь, ученик» < «следующий за кем-л.». В белорусском языке это имя звучит как Якуб и представляет собой полонизм Jakob. Оно дало фамилии Якубов, Якубинский. Латинская форма имени, кстати, со времен Великой французской революции живет в слове якобинец и производных; якобинцев назвали так по захваченному ими монастырю святого Якова (Якоба) в Париже.
Следующим действующим лицом Евангелия от Матфея, названным по имени, был сам Матфей, который последовал за Иисусом, бросив по Его приказу профессию мытаря, сборщика пошлин. Матфей стал одним из двенадцати апостолов и автором одного из четырех канонических евангелий, написанного, как полагают, на основе Евангелия от Марка и Христовых логий (изречений, притч, проповедей самого Иисуса Христа). Слово Матфей является церковнославянским переоформлением древнегреческого Mathaios, полукальки соответствующего древнееврейского слова Матитйеху, буквально обозначающего «дар Яхве (Бога)». Кстати, это имя в древнегреческом языке было скалькировано также полностью и дало в результате этого Федора и Дорофея. Слова Федор и Дорофей — имена-близнецы, состоят из одних корней, но с различным их расположением: Theodoros — theos «Бог» и doros «дар», Doro-theos — doros «дар» и theos «бог». Оба эти имени дали и женские: Федора и Доротея (с западноевропейским /п, ср. Теодор). В русском языке имя Матфей после диссимиляции глухих тф стало звучать Матвей. Сейчас имя Матвей дается детям очень редко. Как исходная часть оно живет в фамилии Матвеев и нескольких уменьшительно-ласкательных образованиях типа Матвейка, Матюша, Мотя.
В 10-й главе Евангелия от Матфея (Мф. 10, 2—4) называются двенадцать учеников Иисуса Христа: «Двенадцати же Апостолов имена суть сии: первый Симон, называемый Петром, и Андрей, брат его, Иаков Зеведеев и Иоанн, брат его, Филипп и Варфоломей, Фома и Матфей мытарь, Иаков Алфе-ев и Леввей, прозванный Фаддеем, Симон Кананит и Иуда Искариот, который и предал Его». Некоторые из имен уже были разобраны. Впервые появившимися в тексте являются Филипп, Варфоломей, Фома, Фаддей и Иуда.
Имя Филипп в церковнославянском языке передает греч. Philippos, восходящее к нарицательному существительному, образованному сложением phileo «люблю» и hippos «лошадь» (ср. филология, ипподром, в паспортной и интимной форме ряд фамилий: Филиппов, Филин, Филюшин). В русском языке оно дало начало слову простофиля и фразеологизму филькина грамота.
Антропоним Варфоломей восходит к древнееврейскому имени Бар-Талмай, которое буквально значит «сын Фалмая». Сейчас оно в качестве наименования новорожденных уже не встречается. В просторечии это имя трансформировалось в Вахрамей. Из интимных производных следует отметить слово Вахруша, давшее фамилию В(Б)ахрушин. Фразелогизм варфоломеевская ночь «массовое побоище» является калькой соответствующего французского оборота. Буквально — «ночь на 24 августа (день святого Варфоломея) 1572 г., когда католики устроили в Париже массовую резню гугенотов» (Словарь иностранных слов. 18-е изд. М., 1989. С. 97).
Слово Фома также находится на периферии современного русского именослова. По своему происхождению оно — церковнославянский грецизм, который является переоформлением древнееврейского имени со значением «близнец». Сейчас оно известно прежде всего как компонент фразеологизма Фома неверный (буквально — «неверящий Фома»), но у Матфея о неверии Фомы в воскресение Иисуса Христа еще ничего не говорится. Эти сведения мы находим только у Иоанна, поэтому подробно об этом позже.
Имя Иуда у русских сейчас новорожденным не дается. Даже немыслимо себе представить, что родители назвали бы своего ребенка словом, которое является обозначением предателя. Однако этимологически это имя самое нормальное и, более того, хорошее. Ведь древнееврейское Иехуда, переоформленное в греческом языке в Ioudas и превратившееся в церковнославянское Иуда, представляет собой сложное слово со значением «восхваляющий Яхве» (т. е. Бога), а вовсе не предающий его. Кстати, это имя носили многие, кого, наоборот, предавали. Вспомним хотя бы брата Иисуса Христа «по плоти» Иуду Апостола, иначе называемого Фаддеем (см. выше), который за проповедь Евангелия «сначала был повешен на дереве, а затем пронзен стрелами» (Иллюстрированная полная популярная Библейская энциклопедия архимандрита Никифора. М., 1891. С. 371).
В современной семантико-стилистической сути этого имени «повинен» поступок Иуды Искариота, за тридцать сребреников предавшего Христа. Сцена предательства этого двенадцатого ученика Господа и последующего самоубийства раскаявшегося в содеянном Иуды «родили» фразеологизмы поцелуй Иуды и иудино дерево «осина». Но это предмет особого разговора.
Имя Илья в настоящее время является модным и дается детям довольно часто. Самым любимым интимным производным от него выступает Илюша. Отсюда, рядом с фамилией Ильин, распространенное фамильное наименование Илюшин. Имя Илья — естественно, в старой форме — Илия — употребляется Иисусом Христом по отношению к Иоанну Крестителю: «И если хотите принять, он есть Илия, которому должно придти» (Мф. 11, 14). Это церковнославянское существительное — через греческое посредство — восходит к древнееврейскому имени 'Елияху (буквально — «Яхве — мой Бог»).
Среди имен братьев Иисуса Христа «по плоти» (сестры не названы) сохранились все, кроме Иосий (ср.: «Не плотников ли Он сын? Не Его ли мать называется Мария, и братья Его Иаков, и Иосий, и Симон, и Иуда? И сестры Его не все ли между нами?; Мф. 13, 55). Все три имени были прокомментированы выше.
Имя Моисей сейчас не характерно для русской антропони-мической системы и воспринимается как нерусское. По происхождению оно в принципе таким и является, но старославянское Моисии в русской форме Моисей (возникшей после падения редуцированных с утратой конечного слабого ь и про-
яснением сильного иве, ср. Сергий — Сергей и т. д.) сравнительно редко, но употреблялось. Отсюда идет, кстати, фамилия Моисеев. Этимологически антропоним Моисей — радикальная переработка в трех языках (греческом, церковнославянском и русском) древнееврейского Моте (спасенный из воды в детстве законодатель и вождь еврейского народа).
Понтий Пилат как наименование римского прокуратора Иудеи в русскую антропонимику не вошло. Память об этом имени сохранилась лишь в устаревшем нарицательном существительном пилат «мучитель» (Фасмер М. Этимологический словарь русского языка) и фразеологизме умыть руки, рассказ о котором еще впереди.
Антропоним Магдалина заканчивает список вошедших в русский язык имен, упоминаемых в Евангелии от Матфея: «Была же там Мария Магдалина и другая Мария, которые сидели против гроба» (Мф. 27, 61). Кстати, перевод здесь неточен: существительное гробъ надо переводить словом гробница, ср.: «и, привалив большой камень к двери гроба, удалился» (Мф. 27, 60). В тексте Евангелия слово Магдалина не является собственно именем, а говорит лишь о происхождении упомянутой Марии из галилейского города Магдалы. Так что Мария Магдалина — это Мария из Магдалы. Как имя собственное слово Магдалина первоначально стало использоваться у католиков. Затем «перекочевало» и к православным. Первоначально интимная его форма Магда превратилась в самостоятельное имя. Наиболее частотным уменьшительно-ласкательным производным от имени Магдалина сейчас является Лина.
К разобранным личным именам остальные канонические евангелия добавляют всего четыре антропонима: Александр (Евангелие от Марка), Елизавета, Анна (Евангелие от Луки) и Марфа (Евангелие от Иоанна). Имена евангелистов Марка и Луки в современной русской антропонимической системе встречаются очень редко. Оба они являются церковнославянскими грецизмами (Markos, Loukas), передающими латинские Marus, Lukas, восходящие, как полагают, к нарицательным Mars «Марс» и lux, lucis «свет». Имена Александр, Елизавета, Анна и Марфа сейчас используются при наречении новорожденных довольно активно. Не являясь модными, они у русских любимы. Об этом, в частности, свидетельствуют и многочисленные уменьшительно-ласкательные производные от имен: Александр — Саша, Саня, Сатура, Шура и др.; Анна — Нюра, Анюта, Нюша, Аннушка и пр. От имени Елизавета самым частотным деминутивом выступает Лиза.
По своему происхождению имя Александр — церковнославянизм, передающий греческое Alexandros, сложение alexo «защищаю» и andros «мужчина».
Имя Анна — церковнославянизм, восходящий — через греческое посредство — к древнееврейскому Ханна, производному от хён «красота, грация».
Имя Марфа — церковнославянизм, являющийся греческим переоформлением арамейского Марта «госпожа», а имя Елизавета — церковнославянскую обработку греческого Elisabet (из др.-евр. Елишеба «клянущаяся Богом»).
У Марфы есть западноевропейский двойник в виде Марты. Имя Анна интересно тем, что первоначально оно было мужским. Имя Александр в своей интимной форме Шура забавно тем, что является словом без какой-либо малой толики корня: Александр —> Саша —> Сашура —> Шура. Имя Шура образовано аббревиацией начала слова Сашура с корнем Са-, подобно словам Агин <— Елагин, Пнин <— Репнин.
Богат и разнообразен современный русский именослов, образующий первое звено нашего трехзначного официального наименования человека (Иван Сергеевич Тургенев, Виктор Владимирович Виноградов, Мария Ивановна Миронова, Татьяна Дмитриевна Ларина й др.)« Ученые насчитывают в нем от 6 до 23 тысяч имен. В их числе причудливо сосуществуют самые различные по времени и происхождению слова — от старых дохристианских имен до недавних новообразований и заимствований: Вадим, Владимир, Борис, Ярослав, Глеб, Людмила, Светлана, Игорь, Олег; Василий, Павел, Вера, Надежда, Галина, Лариса, Татьяна, Юрий, Егор, Лев, Виктор; Феликс, Стелла, Регина, Нина, Роза, Марина, Вилен, Донара, Воля, Сталина, Нинель (< Ленин), Злата, Муза, Рада, Жанна, Рем, Майя, Эдуард, Леонард, Алиса и т. д. Но основное ядро русских имен составляют канонические имена.
В переработанном по законам русского языка виде церковнославянские антропонимы и сейчас — несмотря на большой и разнохарактерный влив неканонических имен нового времени — являются наиболее распространенными и излюбленными. Достаточно назвать, например, такие имена, как Алексей, Анастасия, Анатолий, Андрей, Анна, Артем, Афанасий, Валентина), Варвара, Василий, Вера, Георгий, Дарья, Дмитрий, Дорофей, Евгений — Евгения, Евдокия, Егор, Елена, Елизавета, Ефим, Иван, Илья, Кирилл, Константин, Кузьма, Лука, Любовь, Макар, Максим, Мария, Марфа, Михаил, Надежда, Наталия, Никита, Николай, Павел, Петр, Семен, Сергей, Татьяна, Тимофей, Федор, Филипп, Юрий, Яков и т. п.
Некоторые из этих антропонимов восходят к именам действующих лиц благовестил Нового завета, повествующего о жизни, смерти и воскресении Иисуса Христа. Став неотъемлемой принадлежностью русского календарного именослова, они обрусели и в ряде случаев дали затем устойчивые словосочетания или производные слова, послужили основой пословиц и поговорок, поэтической символики и т. д.
Разберем далее в постраничном порядке все так или иначе вошедшие в русский язык имена главных действующих лиц Евангелия, прежде всего как они были зафиксированы со второго богослужебного начала первой главы в святом благовест-вовании от Матфея издания Свято-Введенской Оптиной Пустыни 1991 года. Первое начало (1, 1), содержащее родословную Иисуса Христа, как вторичный текст, отсутствующий в других канонических евангелиях, не рассматривается. Комментарий является по преимуществу лингвистическим, но иногда он будет сопровождаться также и некоторыми энциклопедическими объяснениями (естественно, только в той мере, в какой это совершенно необходимо для адекватного понимания объективной стороны евангельского текста). Толкованию, таким образом, будет подвергаться слово как единица языка, а не называемое им лицо, причем лексическая единица по возможности будет анализироваться со всех сторон и во всех ее ипостасях — от ее происхождения до ее употребления в нашей речи. Слова греческого и латинского языка передаются латиницей, исходные слова из древнееврейского — кириллицей (с неизбежными транскрипционными упрощениями).
Имя Иисус является первым антропонимом Евангелия. Оно часто давалось детям и до рождения Христа, причем просто по заведенному обычаю, в соответствии с существовавшей уже традицией. Христа же его юридический .отец Иосиф назвал Иисусом по совету явившегося ему Ангела Господня не случайно. В Евангелии читаем: «И наречешь Ему имя Иисус, ибо Он спасет людей своих от грехов их» (Мф. 1, 21). Действительно, имя Иисус, пришедшее в русский из церковнославянского языка буквально значит «спаситель». Последнему это слово досталось из греческого языка, где оно является переделкой древнееврейского Йешуа «спаситель» из первоначального сложения Иегошуа, буквально обозначавшего «Бог спасет». Именно поэтому в русском языке появились слова Спасъ и Спаситель в значении «Иисус Христос». Эта семантическая калька имени Иисус получила свое отражение в названиях городов и деревень (по церкви) типа Спасск, Спас-Деменск, Спасское, а также в оборотах яблочный Спас и Спас не спас и др.
В настоящее время именем Иисус, как и Христос, детей по понятным причинам уже не называют. Косвенно с именем Иисус связано как дальнородственное слово иезуит, поскольку оно представляет собой немецкое Jesuit, производное от латинской формы слова Иисус — Iesus, обозначавшее члена католического ордена Иисуса. К нам оно пришло как германизм, вероятно, в XVI в. из польского языка. Значение «коварный и двуличный человек» существительное приобрело ввиду характера деятельности иезуитов, осуществлявшейся по сформулированному основателем ордена Игнатием Лойо-лой канону — «цель оправдывает средства».
Название Христос было дано Иисусу как пророку, обладающему святостью первосвященника и могуществом царя, пришедшему спасти человечество от его грехов. По своему происхождению это греческое слово представляет собой словообразовательную кальку древнееврейского слова, усвоенного нашим языком в виде мессия. Его первичное значение — «помазанник». Пророков, первосвященников и царей умащали (мазали) благовонным маслом — миром. Само греч. Christos — суффиксальное образование от chrio «умащаю, мажу». В русский язык слово Христос пришло из церковнославянского языка, прочно укрепилось в нем и послужило базой для целого ряда нарицательных имен существительных (христианство, христарадничать, христосоваться, христопродавец и т. д.) и фразеологизмов типа Христа ради, Христом-Богом прошу, как у Христа за пазухой и т. д. В русском языке слово Христос оказалось своеобразным и с точки зрения своего морфемного состава. Так, слова космос, эпос легко делятся сейчас на морфемы: корень, суффикс и нулевое окончание (космоса, эпосом; космический, космонавт; эпическое, эпопея и др.): косм-ос( ), эп-ос( ). Что касается существительного Христос (Христа, Христу и т. д.), то косвенные падежи без •ос- позволяют поставить вопрос: «Где в этом слове окончание?» Если иметь в виду отношения форм Христос — Христа, Христу и пр., то можно как будто интерпретировать -ос как нерегулярное окончание — ср.: да(м), об(а), тр(и) и т. п. Но все же предпочтительней считать, что в этом слове нулевое окончание, как во всех существительных мужского рода с основой на согласный (колос( ), голос( ), вопрос( ) и т. д.). В таком случае морфему -ос- можно трактовать как суффикс, указывающий на именительный падеж, подобно тому, как суффикс -ер- в форме матери и т. д. указывает на косвенные падежи слова мать.
Мать Иисуса Христа носила имя Мария, впоследствии самое известное и любимое русскими. По происхождению Мария — это церковнославянизм, восходящий к греч. Maria, которое, в свою очередь, является переоформлением древнееврейского имени Мариам. Этимология этого слова не установлена: одни толкуют его как производное со значением «высокая», «возвышенная», другие — «горькая», третьи — «отвергающая, противящаяся». Во всяком случае Богоматерь получила это имя по установившейся традиции, и оно у нее «говорящим» уже не было. В русской народной речи рядом с кодифицированным именем Мария появился ее фонетический дублет — Марья, отраженный в фитонимах иван-да-марья и марьин корень. У паспортного Мария в нашей речи существует большое количество соответствующих интимных имен: Маша, Маруся, Муся, Маня, Маняша, Мака, My ля и др.
Имя Иосиф, которое носил муж Богоматери, также появилось у нас как церковнославянизм, передающий греческое слово Ioseph, заимствованное из древнееврейского языка, где оно толкуется как «Божье прибавление» (ср. имя Богдан, калькирующее греч. Theodotos). В русском живом языке имя Иосиф изменилось сначала в Есип, а затем в Осип, отложившихся в фамилиях Есипов и Осипов. Последняя, кстати, дала жизнь слову осиповщина, обозначающему одну из сект беспоповщины. Имя Ирод в наш именослов не вошло, но в разговорной речи употребляется как бранное обозначение человека («жестокий человек») довольно часто. Появление такой семантики у личного имени иудейского царя Ирода Великого объясняется его страшной жестокостью, выразившейся, в частности, в том, что при известии о рождении Иисуса Христа он «послал избить всех младенцев в Вифлееме и во всех пределах его, от двух лет и ниже...» (Мф. 2, 16). Косвенно этот антропоним отразился в нашем языке также во фразеологических оборотах иродова образина и избиение младенцев. Слово ирод в бранном значении «мучитель, изверг» лексикографически фиксируется, кажется, лишь со Словаря Ушакова (см.: Толковый словарь русского языка. В 4 т. / Под ред. Д.Н.Ушакова. М., 1935—1940), хотя в художественной литературе оно отмечается уже в XIX в.
С именем Ирод опосредованно связано одно из самых частых русских мужских имен — Иван. Ведь имя Иван является переоформлением антропонима Иоанн, который носил Иоанн Предтеча (иначе Иоанн Креститель). Как известно, последний был обезглавлен по приказу Ирода (но не Ирода Великого, а его сына — Ирода Антипы) по просьбе Саломеи, дочери Иро-диады, жены Ирода Антипы, являвшейся внучкой Ирода Великого. Саломея — у Матфея она по имени не названа — своей пляской в день рождения отчима угодила ему так, что он клятвенно «обещал ей дать, чего она ни попросит. Она же, по наущению матери своей, сказала: дай мне здесь на блюде голову Иоанна Крестителя» (Мф. 14, 7—8).
Слово Иоанн по происхождению в русском языке — церковнославянский грецизм, передающий древнееврейское Йд-ханан (буквально — «Божья благодать, Божий дар», ср. Во-жедар). Имя Иоанн уже в древнерусскую эпоху в живой речи было «переработано» в Иван, которое сразу же обросло интимными (как уменьшительно-ласкательными, так и уничижительными) производными типа Иваха, Ивашка, Ива, Иван-ча, Ивахно, Ваня, Ванюша и др. Некоторые из этих производных употребляются и сейчас или/и отложились в фамилиях (Иван, Иванчиков, Ивашин, Ванин, Ванюшечкин и пр.). Фамилия же Иванов, как и имя Иван (ср. фразеологизм русский Иван), стала символом русскости, хотя его первоисточник (Иоанн) живет (естественно, в соответствующем фонетическом облике) в антропонимике самых различных языков (ср.: Жан, Ян, Иоганн, Вано, Ованес и т. д.). Имя Иван отразилось в ряде нарицательных существительных и фразеологизмов, ср. ванька «извозчик» (устар.), иван-чай < иванъ чай «Иванов чай» (ср. городское Владимир < Владимирь (град), Иванушка-дурачок, ваньку валять и т. д.
«Проходя же близ моря Галилейского, Он увидел двух братьев: Симона, называемого Петром, и Андрея, брата его, закидывающих сети в море...» (Мф. 4, 18). Иисус Христос позвал их за собой, и они стали первыми его учениками. Все три их имени прочно вошли в русский именослов, и новорожденных у нас до сих пор охотно называют Семен, Петр к Андрей. Как свидетельствует текст, слово Петр было вторым (возможно, мирским) названием рыбака, а затем знаменитого апостола Симона и носило первоначально «прозвищный» характер (ср. у Грибоедова: Вы сударь — камень, у Чехова: Дядя, Иван Иванович, наоборот, был кремень). Но затем оно стало для этого человека основным, и трижды «прежде нежели пропоет петух» (Мф., 26, 34) отречется от Иисуса Христа уже не «Симон, называемый Петром», а просто Петр. Имя Петр, в отличие от древнееврейского имени Симон, является по происхождению греческим и восходит к нарицательному petros «камень» (ср. петрография). Антропоним Петр отложился в лексике и фразеологии русского языка в единицах Петроград, Петрополь, Петербург, Петрозаводск; петровки («пост перед Петровым днем, праздником в честь апостолов Петра и Павла»), Петровка (улица в Москве), петрушка в названиях растений, петров крест; в деминутивах Петя, Петруха, Пе-тюня и др.
Обороты очертя голову и сломя голову имеют каждый не только свое, одному ему присущее значение (очертя голову «безрассудно, не подумав», сломя голову «стремительно, опрометью, стремглав»), но и особые, лишь для него характерные словесные связи.
Выражение очертя голову свободно сцепляется с самыми различными глаголами. Правда, есть у него и «любимчик» — глагол броситься. Что касается фразеологизма сломя голову, то его окружение ограничено глаголами быстрого передвижения (бежать, мчаться, скакать и т. д.).
И все же у этих различных по значению и словесным связям фразеологических оборотов есть нечто общее.
Прежде всего, что видно даже невооруженным глазом, у них является одинаковым зависимый компонент — голову. Однако общий зависимый член в идиомах очертя голову и сломя голову лишь внешнее выражение их кровного родства по происхождению. Дело в том, что выражение очертя голову родилось, так сказать, при поддержке и содействии оборота сломя голову. Оно появилось в языке в результате контаминации оборотов очертя (себя или кого-либо другого) кругом и сломя голову. Происхождение первого связано с суеверным (еще языческим) обычаем очерчивать себя или кого-либо другого кругом для ограждения от нечистой силы. В момент своего появления в языке сочетание очертя кругом было синонимично более позднему обороту осеня крестом.
Очертя себя кругом или осеня крестом, можно было уже как будто делать что-либо, не боясь. Но это, по мнению тех, кто семь раз отмерял, чтобы один раз отрезать, и на Бога надеялся, а сам не плошал, значило «действовать не думая, безрассудно» . Отсюда и пошло современное значение оборота очертя голову.
Совершенно иного происхождения выражение сломя голову. Оно тоже, между прочим, вначале имело только значение «безрассудно, отчаянно», о чем свидетельствует, в частности, существующее и сейчас в диалектах слово сломиголова «отчаянный смельчак, сорви-голова».
Оборот сломя голову возник из соответствующего свободного словосочетания со значением «потеряв голову», соприкасающегося с сочетаниями сложить голову, с одной стороны, и сложа руки — с другой. На развитие современного значения у фразеологизма сломя голову, возможно, повлияло (кроме закономерной соотнесенности «не думая» — «очень быстро») также выражение стремя голову, известное сейчас лишь в диалектах и других славянских языках. По корневому составу и значению оно как бы повторяет литературное наречие стремглав (буквально «опустив голову, вниз головой»), заимствованное русским языком из старославянского.