Заглавие этой заметки не надо понимать буквально. Это вовсе не противопоставление нашего великого Ломоносова замечательному и любимому нами поэту Есенину. К стихотворному тексту обоих надо подходить одинаково объективно, с учетом исторической изменчивости и нормативности художественной речи.
Конечно, что говорить, лирика Есенина нам несравненно ближе, чем оды Ломоносова. Но законы языка не позволено нарушать даже великим и любимым. А в разное время и в различных языковых ситуациях формально одни и те же языковые факты оказываются совершенно иными: то вполне возможными, то совершенно недопустимыми. Поэтому то, что извинительно для Ломоносова, вызывает наш протест у Есенина. И не потому, что мы подходим к ним с разными мерками, а потому, что «с фактами не спорят».
Приведем пример, касающийся поэтической орфоэпии. И у Ломоносова, и у Есенина можно наблюдать одну и ту же рифмовку, когда слово с конечным звуком [х] рифмуется со словом, которое «оканчивается» на звук [к].
В полях кровавых Марс страшился,
Свой меч в Петровых зря глазах,
И с трепетом Нептун чудился (= «удивлялся»),
Взирая (= «смотря») на Российский флаг.
(М. Ломоносов)
С пустых лощин дугою тощей Сырой туман, курчаво сбившись в мох, И вечер, свесившись над речкою, полощет Водою белой пальцы синих ног.
(С. Есенин)
В обоих четверостишиях в соответствии с точной рифмой (а оба поэта следовали ей) звук [г] в абсолютном конце слова произносится как [х]: глазах — флаг, мох — ног.
И у Ломоносова, и у Есенина звук г на конце слова звучит не в лад с правилами современного русского литературного произношения (на месте конечного г законным и правильным является звук [к]).
Но что не вызывает никаких возражений и упреков с нашей стороны у Ломоносова, то представляет собой нарушение орфоэпических норм и соответственно фонетическую ошибку у Есенина. Поистине оказывается, «что позволено Ломоносову, не позволено Есенину». Почему? Да потому, что для середины XVIII в. произношение звука г как [х] в высоком слоге, которым написана «Ода на день восшествия на всероссийский престол... Елисаветы Петровны, 1747 года», было нормой (ср. [у] в словах голос, голова, гордо в современных южно-русских говорах). Отсюда и рифмовка г — х: [у] закономерно «переходил» в конце слова в [х].
Здесь Ломоносов (ведь он был с севера!) в угоду высокому слогу «наступал на горло» своему родному северновелико-русскому произношению, по правилам которого, как и сейчас в литературном языке, г на конце слова произносилось как [к].
Рифмовка г — х для Ломоносова была, таким образом, обычным и необходимым соблюдением тогдашних «правил поэтической игры».
С совершенно другим явлением встречаемся мы у Есенина. В его поэзии рифмовка г — х является простым, прямо-таки «зеркальным» отражением рязанского диалектного произношения. В рифменной связке мох — ног перед нами не мотивированный художественными задачами фонетический южновеликорусский диалектизм. Есенин совершает здесь явную ошибку, которую он делал постоянно. Так, он рифмует слова враг — облаках, страх — очаг, дух — друг, грех — снег, других — миг, орех — снег, порог — вздох, дух — круг, смех — снег и т. д.
Случаи правильной орфоэпической пары у Есенина единичны и представляют собой исключение; такой, в частности, является рифмовка брег — век, взятая, вероятно, им из верификационного арсенала русской классики XIX в., где она встречается очень часто.
Как свидетельствуют другие подобные факты (терпкий — закорки, грусть — Русь) и др., где терпкий звучит с ['о], грусть — без т), разобранная орфоэпическая ошибка в стихотворной практике Есенина — «родимое пятно» родного диалекта, бессознательное отступление от литературной нормы, не выполняющее никаких эстетических задач.
Такая поэтическая вольность — слишком вольная!
И все же давайте простим ее в «поющем слове» знаменитого лирика. Во-первых, потому, что фонетические диалектизмы — самые устойчивые и встречаются даже у людей, прекрасно владеющих русским языком (вспомним хотя бы, что М. Горький окал до конца своей жизни). Во-вторых, потому, что такую ошибку сплошь и рядом делают многие поэты и сейчас. В-третьих, она не мешает нам и понимать, и чувствовать красоту есенинского стиха.
Выражение это представляет собой книжный синоним слова власть. Отвлеченное значение «власть», характерное для него сейчас, является вторичным и возникло на основе очень конкретного. Это становится ясным, как только мы обращаемся к истории фразеологизма. Он сформировался на базе свободного сочетания слов бразды правления, в котором первое существительное, ныне устаревшее, означало «вожжи». Таким образом, буквально бразды правления значит «вожжи правления».
Заметим, что слово бразды «вожжи» не является старославянизмом и со словом бразды «борозды» (ср. у А. С. Пушкина: Бразды пушистые взрывая, летит кибитка удалая) совершенно не связано. Слово бразды «борозды», заимствованное из старославянского языка, образовало омонимическую пару с исконно русским бръзды после того, как сильный ъ прояснился в о, а последнее затем в результате аканья совпало по звучанию с а (что по ошибке также было закреплено и в написании).
В поэме «Сашка» М. Ю. Лермонтов подробно описывает слугу героя — арапа Зафира, прототипом которого был слуга в доме Лопухиных (думается, что не надо подробно о них говорить: все знают, что поэт страстно и долго любил В. А. Лопухину). Зафир «жил у Саши как служебный гений, Домашний дух (по-русски домовой)».
В 133-й строфе поэмы герой дает ему поручение: И, наконец, он подал знак рукой. И тот исчез быстрей китайской тени. Приведенное двустишие содержит сравнение, которое наверняка многих ставит в тупик, и потому нуждается в толковании.
Действительно, что хотел сказать поэт, сообщая нам, что Зафир исчез быстрее, чем китайская тень? И вообще не странно ли сочетание этих слов? Ведь тень может быть густой, длинной и т. д., но не русской, французской и др. Ответ на этот вопрос требует не только языковых фактов. Надо вспомнить также, что среди видов искусств существует такой, как театр теней, род игрушечного картонного театра, при котором между «показывающим» экраном и источником света используются плоские куклы из бумаги или кожи, создающие на той или иной декорации различные силуэты. Родился он в Азии, к нам попал из Китая, откуда и пошло его название китайские тени (ср.: Большой он балагур и потешник... даже китайские тени умел представлять — Тургенев). Оборот китайские тени как наименование театра употребляется только во множественном числе. У Лермонтова, как и у некоторых других писателей, мы наблюдаем словосочетание «единственного числа» (китайская тень), приобретающее переносное значение — «быстро двигающийся силуэт куклы, призрак».
Алгебру поэтической гармонии позволяет наглядно представить одна из стихотворных миниатюр Л. Мартынова (1905—1980), названная им коротким, но очень емким и значительным словом «След».
Маленькое стихотворение это воспринимается как прекрасное гражданское послание поэта своим современникам, поднимающее большую проблему общественного наследства, оставляемого после себя человеком, вопрос о том, так ли ты живешь и как надо жить, чтобы оставить после себя добрую память, долгий и чистый след в людской душе.
Стихотворение «След» не содержит ни одного слова, которое бы как таковое в коммуникативном отношении требовало специального лингвистического комментария. Все его слова — это, по существу, слова лексического минимума для школы. Все они употребляются в своих самых обычных значениях. И тем не менее перед нами настоящее художественное произведение, представляющее собой специфическую образную систему.
А ты?
Входя в дома любые —
И в серые,
И в голубые,
Всходя на лестницы крутые,
В квартиры, светом залитые,
Прислушиваясь к звону клавиш
И на вопрос даря ответ,
Скажи:
Какой ты след оставишь?
След,
Чтобы вытерли паркет
И посмотрели косо вслед,
Или
Незримый прочный след
В чужой душе на много лет?
Выразительно-изобразительным стержнем стихотворения является языковая единица след, которая последовательно выступает то в качестве слова след с конкретным значением «отпечаток чего-либо», то в качестве составной части наречия вслед, соотносительного с предложно-падежным сочетанием в след, то в качестве слова след с абстрактной семантикой «впечатление в результате чего-нибудь», то, наконец, в самом заглавии как слово, совмещающее в себе оба указанных значения сразу и выполняющее переносно-метафорическую функцию обобщения.
В таком поэтическом, одновременно двузначном виде заглавное слово стихотворения является хорошим примером одного из основных и принципиальных свойств языка художественной литературы как словесного искусства, хорошо сформулированного .
Переключение поэта в стихотворении с прямого значения на переносное, скрепляющее воедино всю вторую его часть и являющееся той словесной игрой, которая и делает текст истинно поэтическим, ярким произведением, подготовлено Л. Мартыновым нарочито обыденной по своему содержанию первой частью и бытовой информацией вытерли паркет и косо посмотрели вслед во второй.
Что касается первой части миниатюры, то она очень интересна прежде всего в композиционном отношении. Ее структуpa носит «рамочный» характер со скрепами: начальное А ты? и конечное Скажи. Внутри эта часть «Следа» привлекает к себе внимание в первую очередь рифмованными определениями (любые — голубые, крутые — залитые) с тавтологией одних и тех же окончаний, анафорическими союзами и, близкозначными, но не синонимическими деепричастиями входя — всходя и двумя конечными строчками с неожиданными индивидуально-авторскими сочетаниями слов звон клавиш и даря ответ.
Лингвистического комментирования, кроме только что указанных фактов, также и с нормативной точки зрения требует употребление поэтом слова всходя, которое одинаково относится и к сочетанию слов на лестницы крутые и к следующему далее квартиры, светом залитые (в которые можно только входить!).
Если сочетания звон клавиш и даря ответ — созвучья слов живых, обусловленные художественными задачами и вполне законные, то сочетание всходя... в квартиры (хотя оно в своем возникновении и ясно как подверстка к всходя на лестницы крутые) является ненормативным и стилистически неоправданным.
Но это не все, что нуждается в комментировании в данном стихотворении. Оно — яркий пример прекрасного использования современным поэтом поэтического наследия русской стихотворной классики. В «Следе» Л. Мартынова — два ясных следа этих традиций. Одним из них являются компоненты, образующие структурную рамку первой части миниатюры А ты? — Скажи. Здесь Л. Мартынов по-своему и удивительно оригинально использует обе частотные у поэтов XIX в. и тех, кто им так или иначе следует (вплоть до Маяковского), начинательные формулы, открывающие предложения. Такими являются, с одной стороны, единичные или «осложненные» присоединительным союзом (а, и, но) личные местоимения, a с другой — главная часть бессоюзного предложения, синонимического сложноподчиненному предложению с придаточным дополнения, которая выражена глаголом речи (сказать, говорить, молвить, ответить и т. д.).
Художественная новизна поэта состоит в том, что на базе существующих отдельно или соположенных главных членов предложения он образовал совершенно новое синтаксическое единство с дистантно расположенными частями А ты?.. — Скажи..., где один компонент формулы отделен от другого развернутой характеристикой поэтического адресата как действующего лица. В результате такого циркумфлексного оформления первая часть стихотворения воспринимается как единое целое особенно остро.
Трудно сказать, какие конкретно строчки легли в основу анализируемого сверхфразового индивидуально-авторского неологизма Л. Мартынова или хотя бы породили творческий импульс для его создания. Но несомненно, что в кладовой памяти поэта так или иначе отложились, чтобы потом активизироваться, образования, подобные тем, которые можно привести далее в качестве гипотетически исходных или стимулятивных:
Ты скажешь: ветреная Геба, Кормя Зевесова орла, Громокипящий кубок с неба, Смеясь, на землю пролила... (Ф. Тютчев, Весенняя гроза)
И я скажу: Христос воскрес. (А Пушкин. В. Л. Давыдову)
Скажите: взят он вечной мглою. (А Пушкин. Элегия)
Он скажет: презирай народ, Гнети природы голос нежный. (А Пушкин. Стансы)
Скажи: есть память обо мне, Есть в мире сердце, где живу я... {А. Пушкин. Что в имени тебе моем?)
Он Ольгу прочил за меня, Он говорил: дождусь ли дня? (А Пушкин. Евгений Онегин)
Не говори: любовь пройдет... (А Дельвиг. Романс)
Скажите: отзыв умиленный В каком он сердце не найдет? (Е. Баратынский. Подражателям)
И ты ушел, куда мы все идем, И я теперь на голой вышине Стою один...
(Ф. Тютчев. Брат, столько лет сопутствовавший мне)
О ты, владеющий гитарой трубадура...
(К. Батюшков. Послание графу Вильегорскому)
А ты, когда вступаешь в осень дней, Оратай жизненного поля... Ты так же ли, как земледел, богат? (Е. Баратынский. Осень)
Более того, в первом компоненте невольно слышатся и поэтический лозунг В. Маяковского: «А вы ноктюрн сыграть могли бы на флейте водосточных труб?» (А вы могли бы? «Я сразу смазал карту будня...»), и гражданский лозунг окон РОСТА: «А ты записался добровольцем?»
Последнее делает вопрос-обращение Л. Мартынова еще непосредственнее и призывнее.
Влияние поэтического языка XIX в. ярко проявляется в «Следе» Л. Мартынова также и в заключительной части, содержащей скрытый и (в форме вопроса!) страстный призыв к своим читателям жить так, «чтобы, умирая, воплотиться в пароходы, строчки и другие долгие дела». Они, несомненно, восходят (пусть очень опосредованно, как усвоенное, ставшее уже кровно своим) к пушкинским словам о стихах, славе и смысле жизни.
Вот соответствующие места из «Евгения Онегина»:
Для призраков (= видений) закрыл я вежды
(= глаза), Но отдаленные надежды Тревожат сердце иногда: Без неприметного следа
Мне было б грустно мир оставить (= умереть) Живу, пишу не для похвал; Но я бы, кажется, желал Печальный жребий свой прославить, Чтоб обо мне, как верный друг, Напомнил хоть единый звук (= слово) (гл. 2);
Он оставляет нежный стих, Безмолвный памятник мечтанья, Мгновенной думы долгий след, Все тот же после многих лет (гл. 4).
В тексте Л. Мартынова мы видим и абсолютно идентичные лексические единицы (след, оставишь, много лет), и близ-козначные слова (незримый — неприметный, прочный — долгий, душа — сердце). Но что еще важнее: в них мы ясно ощущаем пушкинский пафос мыслей и чувств.
Угловатые и аритмичные стихотворные произведения В. Маяковского, одного из самых оригинальных и талантливых поэтов XX в., с их версификационной лесенкой и «рубленностью», заражают и поражают тем не менее каждого способного читать и думать своей неподкупной искренностью содержания, страстностью, высоким и душевным лиризмом, удивительной афористичностью выражения. Последнее обусловило тот несомненный факт, что многие его поэтические строчки стали афоризмами и неотъемлемой принадлежностью нашего повседневного языка. Крылатые слова В. Маяковского, разные по своей структуре и содержанию, постоянно используются нами в речи, наряду с готовыми словами и фразеологизмами, как наши собственные выражения. В этом отношении фразеологическим новообразованиям поэта повезло значительно больше, чем его словным словообразовательным неологизмам. Если из последних в наш язык прочно вошло одно лишь прозаседавшиеся, а остальные так и остались прикрепленными к определенному контексту, то крылатые слова В. Маяковского сосчитать трудно. На каждом шагу мы употребляем его крылатые выражения: Отечество славлю, которое есть, но трижды — которое будет; мне бы жить и жить, сквозь годы мчась; во весь голос; моя милиция меня бережет; становясь на горло собственной песне; товарищ жизнь; мне и рубля не накопили строчки; слово — полководец человечьей мысли; и жизнь хороша, и жить хорошо; вся поэзия — езда в незнакомое; что такое хорошо и что такое плохо и т. д.
К числу крылатых принадлежат и слова, которые составляют заглавие настоящей заметки, сразу воскрешающие в нашей памяти одно из самых замечательных стихотворений В. Маяковского «Товарищу Нетте — пароходу и человеку»:
В наших жилах — кровь,
а не водица. Мы идем сквозь револьверный лай, Чтобы,
умирая,
воплотиться В пароходы,
в строчки
и в другие долгие дела.
В них нет ничего для нас неясного, и может остановить в них нас (и то, если мы начнем этот фразеологизм анализировать) только слово водица (вместо пресного и сухого существительного вода).
Это производное от вода слово у Маяковского не является ласкательным образованием, как оно объясняется в словарях.
Суффикс -иц(а) указывает в слове водица на то, что речь идет о воде еще более жидкой, чем вода как таковая (ср. каша и кашица — «жидкая каша», кожа и кожица — «тонкая кожа» и др.). И употребил поэт слово водица поэтому не случайно: контекстуальная антонимичность сопоставляемых слов в паре кровь — водица значительно сильнее и глубже. Кроме того, совершенно несомненно и то, что слово водица в процессе работы над стихотворением подсказывал поэту и избранный классический ритм стихотворения, и рифма (водица — воплотиться).
Но при полной языковой ясности этот афоризм поднимает и еще один вопрос, если его уж рассматривать под лингвистическим микроскопом. В какой степени он является инновацией В. Маяковского? И здесь, может, следует сказать, что этот фразеологический неологизм поэта — обобщение и концентрация того, что в русской художественной литературе и повседневной русской речи уже было. Это, конечно, нисколько не умаляет в данном случае роли поэта в огранке слова (вспомните народную пословицу Виноватого кровь — вода).
Восстановите в своей памяти отрывок разговора братьев Кирсановых после дуэли Павла Петровича с Базаровым:
— Да из-за чего все это вышло?..
— Как тебе сказать? Господин Базаров непочтительно отозвался о сэре Роберте Пиле. Спешу прибавить, что во всем этом виноват один я, а господин Базаров вел себя отлично. Я его вызвал.
— Да у тебя кровь, помилуй!
— А ты полагал, у меня вода в жилах?
Если же вы заглянете в поэму «Сашка» М. Ю. Лермонтова, то можете прочитать три следующие строчки:
Понять меня, я знаю, вам легко,
Ведь в ваших жилах — кровь, не молоко
И вы краснеть умеете уж кстати...
(ср. народное кровь с молоком).
Жизнь этого образа и крылатых слов В. Маяковского продолжается. Достаточно назвать роман М. А. Стельмаха «Кровь людская — не водица», где заглавие приобретает обобщенное переносно-метафорическое значение, аналогичное тому, что характерно для слов и словосочетаний мертвые души, дым, накануне, обрыв и в соответствующих произведениях Гоголя, Тургенева и Гончарова.
Эта устаревшая грамматическая форма всем, вероятно, известна по заключительному четверостишию стихотворения А. С. Пушкина «Пророк»:
«Восстань, пророк, и виждь, и внемли, Исполнись волею моей И, обходя моря и земли, Глаголом жги сердца людей».
В нем она стоит в одном ряду с формами повелительного наклонения восстань, внемли, исполнись, жги. Все перечисленные глаголы принадлежат к нашей грамматике, внимания на себя не обращают и замечаний не вызывают (ср.: брось, разбери, зажгись и т. д.). Другое дело слово виждь. Оно значит — «посмотри, погляди». Эта и ранее редкая форма сейчас совершенно вышла из употребления, и глагол видеть является «дефектным» — не имеет своей собственной повелительной формы (вроде «виждь» или «вижь»), а использует в нужных случаях соответствующую форму синонимов посмотреть, поглядеть.
Архаическая форма виждь у Пушкина в этом контексте является вполне оправданной, полностью согласуется со своим словесным и лексико-фонетическим, грамматическим окружением и служит — вместе с ними — для создания торжественно-патетического, ораторского стиля. В самом деле, вспомните слова внял — «понял, услышал», перстами — «пальцами», зеницы — «глаза», отверзлись — «открылись», горний — «в вышине», уста — «губы», ход — «движение», десница — правая рука», внемли — «слушай», глаголы водвинул — ?вдвинул», восстань и т. д.
Обратите также внимание на еще две устаревшие грамматические формы — родительный падеж единственного числа на -ыя (-ия)----ой («И жало мудрыя змеи») и родительный падеж множественного числа с нулевым окончанием (вместо -ов) — «И гад (= «гадов») морских подводный ход» (буквально «и плаванье земноводных животных»).
Форма виждь перешла к А. С. Пушкину по наследству от его предшественников. Так, в «Прогулке в Сарском Селе» Г. Р. Державина мы читаем:
Я тут сказал, — Пленира! Тобой пленен мой дух. Ты дар всего мне мира, Взгляни, взгляни вокруг, И виждь — красы природы Как бы стеклись к нам вдруг...
Форма виждь оживает с теми же стилистическими целями в поэме «Октоих» С. А. Есенина, правда в переоформленном, ненормативном виде — с конечным и по образцу форм типа гляди, прозри. Связь с соответствующей пушкинской строкой несомненна:
Восстань, прозри и вижди!
Неосказуем рок.
Кто все живит и зиждет (= «строит». — Н. Ш.) —
Тот знает час (= «время». — Н. Ш.) и срок!
«Высокое» виждь в переводах, естественно, должно передаваться такими же торжественными словами. Поэтому нас совершенно не может, например, устроить перевод этого слова в «Пророке» Пушкина на болгарский язык словом виждам — «видеть». В последнем глагол виждам такой же стилистически нейтральный, как в русском языке смотреть, глядеть.
В заключение о слове, одинаково начинающем четверостишие Пушкина и четверостишие Есенина, — о глаголе восстань. Оно требует обязательного разъяснения. Ведь восстать сейчас значит «поднять восстание» или «выступить против чего-либо» (Ожегов С. И., Шведова Н. Ю. Толковый словарь русского языка). В пушкинском же тексте, равно как и есенинском, оно является простой вокализованной формой, т. е. с добавочным незакономерным гласным (с о, ср. водвинуть Пушкина, вослед Есенина и т. д.), самого обычного глагола движения встать — «подняться».
Семантические архаизмы приводятся далее в «родном» словесном окружении (из романа «Евгений Онегин» А. С. Пушкина). Попробуйте самостоятельно прочитать приводимые отрывки, найти слова с устаревшей семантикой и установить то значение, которое они имеют в пушкинском контексте, а затем сверьте свои ответы с моим кратким комментарием.
Но дней минувших анекдоты
От Ромула до наших дней
Хранил он в памяти своей (гл. 1, VI);
Как рано мог уж он тревожить Сердца кокеток записных! (гл. 1, XII);
В райке нетерпеливо плещут (гл. 1, XX);
Все, чем для прихоти обильной
Торгует Лондон щепетильный
И по Балтическим волнам
За лес и сало возит нам... —
Все украшало кабинет
Философа в осьмнадцать лет (гл. 1, XXIII);
Усеян плошками кругом,
Блестит великолепный дом... (гл. 1, XXVII);
Когда ж и где, в какой пустыне, Безумец, их забудешь ты? (гл. 1, XXXI);
Евгений тотчас на свиданье
Стремглав по почте поскакал... (гл. 1, LII);
И сени расширял густые
Огромный, запущенный сад... (гл. 2,1);
Везде высокие покои,
В гостиной штофные обои... (гл. 2, И);
«Сосед наш неуч; сумасбродит; Он фармазон; он пьет одно Стаканом красное вино...» (гл. 2, V);
Так точно старый инвалид Охотно клонит слух прилежный Рассказам юных усачей... (гл. 2, XVIII);
Для призраков закрыл я вежды;
Но отдаленные надежды
Тревожат сердце иногда... (гл. 2, XXXIX);
Иные даже утверждали,
Что свадьба слажена совсем,
Но остановлена затем,
Что модных колец не достали (гл. 3, VI);
Что знала, то забыла. Да, Пришла худая череда (гл. 3, XVII);
Пошла, но только повернула
В аллею, прямо перед ней,
Блистая взорами, Евгений
Стоит подобно грозной тени... (гл. 3, XLI);
И впрямь, блажен любовник скромный,
Читающий мечты свои
Предмету песен и любви... (гл. 4, XXXIV);
Порой белянки черноокой
Младой и свежий поцелуй... (гл. 4, XXXVIII, XXXIX);
Прямым Онегин Чильд Гарольдом Вдался в задумчивую лень... (гл. 4, XLIV);
Зима!.. Крестьянин, торжествуя,
На дровнях обновляет путь... (гл. 5, II);
Ее тревожит сновиденье. Не зная, как его понять, Мечтанья страшного значенье Татьяна хочет отыскать (гл. 5, XXIV);
Меж ветхих песен альманаха
Был напечатан сей куплет... (гл. 5, XXVII);
Вдруг двери настежь. Ленский входит,
И с ним Онегин. «Ах, Творец! —
Кричит хозяйка: — наконец!» (гл. 5, XXIX);
«Зачем вечор так рано скрылись?» — Был первый Оленькин вопрос (гл. 6, XIV);
Раздвинем горы, под водой
Пророем дерзостные своды... (гл. 7, XXXIII);
Ее привозят и в Собранье... (гл. 7, LI);
И постепенно в усыпленье
И чувств и дум впадает он,
А перед ним воображенье
Свой пестрый мечет фараон (гл. 8, XXXVII);
Зачем у вас я на примете?..
Не потому ль, что мой позор
Теперь бы всеми был замечен
И мог бы в обществе принесть
Вам соблазнительную честь? (гл. 8, XLIV);
Кто б ни был ты, о мой читатель, Друг, недруг, я хочу с тобой Расстаться ныне как приятель. Прости... (гл. 8, XLIX).
Ну, как ваши успехи? Думается, что вы разобрались и данное задание (если не полностью, то в своей основной части) выполнено. Ведь в таких случаях важно прежде всего знать, что среди «своих» слов есть «чужаки», и читать текст внимательно.
Укажем теперь имеющиеся в приведенных отрывках семантические архаизмы (в той последовательности, в какой они в них появляются) и переведем затем их на современный язык. Устаревшие значения здесь имеют слова анекдот, записная, плескать, щепетильный, плошка, в пустыне, по почте, сени, покои, обои, фармазон, инвалид, призраки, затем что, череда, взоры, блажен, любовник, белянка, прямой, торжествуя, мечтанье, куплет, Творец, зачем, своды, Собранье, фараон, соблазнительная и прости. В соответствующих местах «Евгения Онегина» перечисленные слова имеют следующее значение: анекдот — «короткий рассказ о замечательном или забавном историческом случае», записная (кокетка) — «настоящая, истинная, опытная», плескать — «аплодировать» (ср. современное рукоплескать), щепетильный — «галантерейный», плошка — «плоский сосуд с фитилем для освещения», в пустыне — «в жизни», по почте — «на почтовых лошадях», сени — «тенистое пространство», покои — «комнаты», обои — «ткань для обивки комнат» (в данном случае — штоф) (раньше обои (почему они так и названы) не наклеивались, а прибивались особыми обойными гвоздями), фармазон — «франкмасон», «вольнодумец, безбожник», инвалид — «заслуженный воин, негодный уже (по нездоровью или старости) к военной службе», призраки — «мечты», затем что — «потому что» (союз затем что был одним из самых излюбленных причинных союзов поэтической речи. В «Евгении Онегине» он встречается неоднократно, тогда как, например, союз так как Пушкин в художественных произведениях не употребляет совершенно. Исключение составляет использование им этого слова в гл. 2, стр. V), череда — «пора, время», взоры — «глаза», блажен — «счастлив», любовник — «возлюбленный, влюбленный», белянка — «красавица», прямой — «настоящий», торжествуя — «празднуя», мечтанье — «виденье», куплет — «небольшая песня», Творец — «Боже», зачем — «почему», своды — «туннели», Собранье — «дворянское собрание», фараон — «карточная игра», соблазнительная (честь) — «(честь) соблазнителя», прости — «прощай».
С чем только в языковом плане мы не сталкиваемся, читая роман «Отцы и дети» И. С. Тургенева! И все это несмотря на очень современный и чистый, «великий и могучий русский язык» данного произведения. Здесь и историзмы, т. е. названия исчезнувших ныне предметов и явлений, и устаревшие наименования вещей, существующих и сейчас (лексические архаизмы), и слова с совершенно иными, нежели те, которые они имеют в настоящее время, значениями (лексико-семантические архаизмы), и факты не нашей грамматики.
Приведем несколько примеров.
«Я с северной стороны над балконом большую маркизу приделал, — промолвил Николай Петрович, — теперь и обедать можно на воздухе» (маркиза — «навес»); «— Господа, господа, пожалуйста, без личностей}. — воскликнул Николай Петрович и приподнялся» (личность — «оскорбление»); «На ней было легкое барежевое платье» (барежевое — «из барежа, редкой прозрачной ткани сетчатого рисунка»); «Я ждал от тебя совсем другой дирекции» (дирекция — «действие»); «У него уже появилась нянюшка в глазетовом кокошнике» (глазетовый — «из парчи», кокошник — «головной убор в виде расшитого полукруглого щитка»); «Он все делает добро, сколько может; он все еще шумит понемножку: недаром же был он некогда львом; но жить ему тяжело...» (лев — «человек, пользующийся в светском обществе большим успехом»); (в) постелей стора (вместо штора); чучелы и т. д.
Но не об этом пойдет речь далее. Остановимся на двух подаваемых нам Тургеневым в кавычках написаниях. Вот они: «На конце этих четвертушек красовались старательно окруженные «выкрутасами» слова: «Пиотр Кирсаноф, генерал-майор»; «На бумажных их (банок. — Н. Ш.) крышках сама Феничка написала крупными буквами «кружовник»; Николай Петрович любил особенно это варенье».
В процитированном первом предложении кавычки есть и при авторском слове выкрутасы, но к разбираемым здесь фактам оно никакого отношения не имеет: оно написано автором и написано по-нашему, если так можно сказать, абсолютно правильно. Правда, и оно останавливает внимание, но не написанием его самого, а сопровождающими его кавычками. Действительно, надо знать, что они значат. Изучение языка художественных произведений И. С. Тургенева дает нам на это совершенно исчерпывающий ответ. Как и в других случаях (ср.: «Он никогда ничего не «сочинял» (= «врал». — Н. Ш.); «Посаженные на оброк мужики не вносили денег в срок, крали лес; почти каждую ночь сторожа ловили, а иногда с бою забирали крестьянских лошадей на лугах «фермы» (= «имения». — Н. Ш.); «Николай Петрович побаивался молодого «нигилиста» и сомневался в пользе его влияния на Аркадия», «Дворовые мальчишки бегали за «дохтуром» (= «доктором». — Н. Ш.), как собачонки»; «От него пахло какими-то необыкновенными, удивительно «благородными» духами» и т. д.). Тургенев широко использует, как и курсив, кавычки как графическое средство указания «сторонности» того или иного слова общелитературному языку и употреблению, просторечного, диалектного, профессионального, устаревшего или индивидуально-авторского характера слова. Здесь Тургенев кавычками отметил диалектное (южновеликорусское) происхождение слова выкрутасы в значении «завитушки, затейливые узоры». Что касается двух других случаев использования писателем кавычек в приведенных цитатах из тургеневских «Отцов и детей», то в них кавычки употребляются для передачи не авторского, свойственного какому-либо персонажу (тут — деду Аркадия и Феничке) написания общелитературного слова (слов Петр Кирсанов и крыжовник), которое не совпадает с принятым в современной орфографии. С точки зрения последней оба написания представляются нам одинаково неправильными. Но мы очень ошибемся, если оба написания отнесем к неправильным. Написание Феничкой слова крыжовник в виде «кружовник» является, действительно, неверным, не соответствующим нормам русского правописания (и современного, и времен Тургенева). Это объясняется тем, что оно передает (между прочим, совершенно правильно) диалектное произношение ею слова крыжовник. Таким написанием, точно отражающим диалектную огласовку слова крыжовник, Тургенев хотел только подчеркнуть необразованность не шибко грамотной Федосьи Николаевны, дочки владелицы постоялого двора.
Написанное дедом Аркадия Петром Кирсановым по своей информативности сложнее. С одной стороны, оно выполняет те же функции, что и написание кружовник, коль скоро речь идет об изображении на письме фамилии (Кирсаноф). Ведь дед Аркадия был, как характеризует его писатель, «полуграмотным, грубым, но не злым русским человеком». С другой стороны, оно (через форму Пиотр) указывает нам на то время, когда Петр Кирсанов учился писать. Ведь это написание передает одну из графических особенностей русского письма второй половины XVIII в., когда произношение на месте звука о (после мягких согласных перед твердыми под ударением) изображалось не буквой ё, а сочетанием букв ио (io).
Как видим, при чтении художественного произведения приходится обращать внимание не только на слова, грамматические формы и фонетику, но и на факты, казалось бы, сторонние толкованию текста — кавычки.
Этот случайно подслушанный Печориным разговор, имевший роковое значение для Грушницкого, помнят, несомненно, все, кто читал «Героя нашего времени». Вот его начало:
Драгунский капитан... ударил по столу кулаком, требуя внимания.
— Господа! — сказал он, — это ни на что не похоже; Печорина надо проучить! Эти петербургские слетки всегда зазнаются, пока их не ударишь по носу! Он думает, что он только один и жил в свете, оттого что носит всегда чистые перчатки и вычищенные сапоги.
Что же в этом отрывке останавливает нас в стремлении понять его полностью и до конца? Какие слова здесь могут помешать доверительному разговору великого русского писателя с современным читателем?
Во-первых, в приведенном отрывке есть лексико-семанти-ческий архаизм — существительное свет. Правда, оно — несмотря на свою устарелость — большинству хорошо знакомо по классической литературе; свет — это «светское общество». На память сразу же приходит неоднократное употребление слова в этом значении А. С. Пушкиным в «Евгении Онегине». Два примера:
Вот мой Онегин на свободе; Острижен по последней моде; Как dandy лондонский одет — И наконец увидел свет.
Ясно, что здесь Пушкин говорит о появлении Онегина в светском обществе. То же светское общество мы видим и в других строчках:
Нет: рано чувства в нем остыли; Ему наскучил света шум...
Какой же архаизм еще стоит между нами и процитированным текстом? Таким выступает слово слетки. В принципе оно для нас — архаизм собственно лексический, так как существующее сейчас слово слетка (множественное число — слетки) подавляющему большинству людей не известно. И это понятно: оно находится на далекой словарной периферии и является «своим» только для охотников и орнитологов (т. е. ученых, занимающихся изучением птиц). У них слово слетка обозначает молодую птицу, только начинающую вылетать из родительского гнезда.
В нашем контексте данное птичье имя означает молодого человека. Для слова слетка это переносное значение ныне устарелое, архаическое. Следовательно, предложение «Эти петербургские слетки всегда зазнаются...» почти равно предложению «Эти петербургские молодые люди всегда зазнаются».
«Почти» потому, что слетка — не нейтральное обозначение молодого человека, а пренебрежительное, эмоционально окрашенное. По своему происхождению оно аналогично другим «животным» наименованиям человека с той или иной отрицательной в эмоциональном плане оценкой, таким, как клуша, попугай, сорока, цыпленок, щенок, сосунок, змееныш и т. п.
Как пренебрежительное обозначение молодого человека существительное слетка близко по значению словам типа молокосос, сосунок, щенок, мальчишка (ср. у А. П. Чехова в рассказе «Месть»: «Молокосос... — думал он, сердито ломая мелок. — Мальчишка...»).
Задание 1.
В глаголе переоформить морфемы располагаются линейно и обособленно, не накладываясь друг на друга: пере[о-форм-и(ть)]. Словообразовательный процесс шел таким образом: форма — оформить — переоформить. Глагол оформить выступает как производное от существительного форма с помощью одновременного присоединения о — и(ть). Образование о — и(ть) представляет собой один из видов циркум-фикса, единой биморфемы с дистантно расположенными частями, генетически представляющими собой приставку о-и суффикс -и(тъ). С помощью циркумфикса (термин образован по аналогии с терминами суффикс, префикс, инфикс от лат. circus «круг») слова образуются «окружением» производящей основы, как рамкой, с обеих сторон (см. ниже по — ому в по-хорошему, па — ок в пасынок, при — и(ться) в прилуниться^ т. д.).
В прилагательном розоватый (слегка розовый) суффикс неполноты проявления качества -оват- (ср. красноватый, беловатый, зеленоватый и т. д.) частично апплицировался на -ое- производящей основы розов(ый), кстати, уже непроизводной, несоотносительной со словом роза (ведь розы могут быть даже черными): розоватый (см. подробно об этом выше с. 232 и след.).
Слово приеду делится на при-[е-д(у)], морфемы в нем располагаются друг за другом (ехать — еду — приеду). А вот в близком ему тоже глаголе движения приду приставка прилегла, на корень -и-. Формула этого слова может быть обозначена так: при-д(у) (ср. уйду, иду).
Суффикс -д- выделяется в этом слове как показатель основы настоящего времени (ср. пройти; см. ниже о глаголе разой-титься).
Глагол встать имеет несколько значений и в зависимости от семантики в нем мы находим то линейное, то апплициро-ванное расположение морфем в слове. Слово встать в значении «подняться вверх» (ср. взлететь, вспорхнуть и т. д.) делится на три морфемы: приставку ее-, корень -ста- и инфинитивное -ть, две первые частично накладываются друг на друга: ~вста(ть).
Слово встать в значении «поместиться» (в этот угол этот шкаф не встанет) тоже делится на три морфемы, но иначе: в-ста(ть).
Апплицированно располагаются морфемы в глаголах пнуть и отворить. По соотношению с пинать, стукнуть в пнуть выделяются корень пн-, суффикс однократности -н-, суффикс инфинитива -у- и инфинитивное оЧасть корня (н) совместилась с суффиксом -н-. По соотношению с затворить, притворить в отворить мы должны с точки зрения современного языкового сознания выделить от-твор-и(ть) со слиянием конца приставки и начала корня.
Правда, в этимологическом плане здесь все не так; именно этот глагол послужил источником первоначально ошибочной трактовки его и ему родственных. Исходно он делился на приставку от-, корень -вор- и суффикс -и(тъ) (ср. однокорневые диал. заворина «засов», ворота* < vorta и др.).
Наконец, существительное летопись «погодовая запись». В нем морфемы идут одна за другой отдельно: лет-о-пись( ). Корни лет- и пис'- выделяются с учетом значения этого слова (погодовая запись) и супплетивности форм год — два года — пять лет, многолетие и т. д., где лето — «год», а не «лето».
Задание 2.
В формах вынес и вынесли по четыре морфемы: вы-несл(и), вы-нес-( )-( ) (с нулевыми суффиксом прошедшего времени и окончанием мужского рода).
В словах баночка и белочка соответственно три и четыре морфемы: баноч-к(а) и (бел-оч)-к(а). Корень бел- связанного характера, существующий только в соединении с разными суффиксами, выделяется по соотношению с прилагательным беличий.
В слове комочек мы выделяем корень ком-, суффиксы -оч-(-ок-) и -ек(-к); в слове замочек — корень замоч- (замок) и суффикс -ек — связь с замкнуть, отомкнуть этим существительным уже потеряна. Глагол разбежаться делится на раз-[беж-а(ть)]-ся с циркумфиксом раз — ся (бег — бежать — разбежаться). Глагол разувериться делится на [раз-/у-вер-и(ть)/]-ся (вера — верить — уверить — разуверить — разувериться).
В прилагательном розовое (варенье) три морфемы: корень роз-, суффикс -ое- (ср. малиновое (варенье) и т. п.) и окончание -ое. В прилагательном розовое (платье) — две: непроизводная основа розов- и окончание -ое (см. выше задание 1).
Задание 3.
В слове суперобложка, кроме корня -лож-, выделяются приставки супер- и об-, суффикс -к- и окончание -а: супер-[(об-лож)-к(а)].
В глаголе отчехвостить содержатся приставки от- и че-, корень -хвост- и суффикс -и(ть). Этот глагол возник на базе сочетания (отхлестать) и в хвост, и в гриву (приставка не- < *ке, с чередованием е/о — ко- в колупать; отмечается в отчекрыжить, диал. челу ска «шелуха», родственном лускать (семечки) и т. д.).
В существительном регресс выделяются две служебные морфемы: нулевое окончание им. п. ед. ч. и приставка ре- (ср. прогресс, реорганизация). Корень -гресс- является связанным, так как вместе с окончанием слова не образует и отмечается лишь в словах-антонимах прогресс и регресс.
В слове сухофрукты, образованном сложением с помощью соединительного о на базе сочетания сухие фрукты, выделяются, кроме корней, соединительная гласная (интерфикс) о и окончание -ы.
В слове игротека по соотношению с существительным игра вычленяется (кроме корня игр-) окончание -а(ъ) и суффикс -отек-, который содержится также в словах фильмотека, дискотека и др. Деление этого слова на игр-о-тек(а) неверно, так как звукосочетание тек в качестве корневой морфемы ни в каком другом слове русского языка не выделяется (слово teke «склад» известно лишь в древнегреческом языке).
В наречии по-хорошему выделяется корень хорош- и циркум-фикс (см. выше) по — ому, ср.: по-доброму, по-старому и т. д.
В прилагательном волнистый, кроме непроизводной основы волн-, выделяется суффикс ист- и флексия -ый. Та же флексия выделяется в прилагательном волнообразный, где мы имеем корень волн-, интерфикс -о- и суффиксоид -образн-, равнозначный суффиксу -ист- в волнистый. В слове волнообразный выделяется уже не полнокровный корень конкретного значения образ- с суффиксом -н-, а суффиксоид, т. е. корень абстрактно-суффиксальной семантики (ср. крестообразный, шарообразный, желеобразный и т. д.).
В слове лентяй перед нулевым окончанием им. п. ед. ч. выделяется так называемый нерегулярный суффикс -тяй. Его сейчас нет ни в каком другом слове. Образовано же оно (о чем говорит уже этимологический анализ) с помощью суффикса -яй от слова лента «лентяй», в диалектах еще известного.
В глаголе озадачить выделяется циркумфикс о — и(тъ), вобравший внутрь себя непроизводную основу -задач- (ср. объегорить и т. д.).
В наречии силком — по соотношению со словом сила — выделяется суффикс -ком, ср. пешком (о происхождении слова силком см. выше).
В существительном пирожковая, кроме корня пирож- (пирог), выделяются суффиксы -к(-ок-), -ое- и синкретическая морфема суффикс-окончание -ая, указывающая как на помещение (ср. шашлычная, рюмочная, пивная и т. д.), так и на им. п. ед. ч.
Существительное обезболивание выделяет циркумфикс
обез-------и-, корень боль-, суффиксы -ва-, -nuj- и окончание -е
(боль — обезболить — обезболивать — обезболивание, ср. обескровить и др.).
Иным будет деление на морфемы обеспокоить: покой — беспокоить — обеспокоить: о[бес-покой-и(ть)].
В существительном трезвон «сильный звон» выделяется приставка тре-, корень -звон и нулевое окончание им. п. ед. ч.; ср. треволнение «сильное волнение».
Иным будет морфемное строение слова треножник, где тре- является не усилительной приставкой, а сочетанием корня тр- и соединительной гласной е: три ноги — тренога — треножник.
Глагол прилуниться содержит полиморфемный циркумфикс при-----и(ть)ся и непроизводную основу лун(а); ср.:
приводниться, примарситься. В слове космовидение, кроме двух корней — косм- (ср. космический) и вид- и интерфикса о, суффикс -enuj- и окончание -е.
Задание 4.
В первой цепочке слов у существительных — по соотношению с производящими словами — выделяются: предметный суффикс -овник в шиповник («растение с шипами»); суффикс лица -ник (церковь — церковник); предметный суффикс -ник, не меняющий значения исходного слова (тут — тутовое дерево — тутовник); предметный суффикс собирательного значения -ник (слово — словник, ср. словарь).
Во второй цепочке слов выделяются суффиксы: -к(а) (бочка — бочонок, со связанным корнем боч-); -очк(а) (звездочка — звезда); -к(а) (трубка (труба) — трубочка); -к- (юбочка — юбка); -к- (дочка — дочь); -к- (одиночка — одинокий); -к- (заточка — заточить). Но все эти суффиксы являются омонимичными. В словах дочка, юбочка, трубочка суффикс -к(а) — уменьшительно-ласкательный, как и суффикс -очк(а) в слове звездочка; в слове бочка — суффикс -к(а) — предметный; в слове заточка — суффикс -к(а) имен действия; в слове одиночка — предметный суффикс -к(а), образующий слова на базе сочетаний прилагательного и существительного (ср. одиночная камера — одиночка, одинокая женщина — одиночка, бетонная дорога — бетонка, фугасная бомба — фугаска и т. д.).