Лингвистические детективы

А теперь перенесемся в XX в. Среди замечательных русских поэтов XX в. С. Есенин занимает свое особое и очень почетное место. Настоящий сын русского народа, он стал подлинным народным художником слова, «всем существом поэта» искренне и страстно любившим и воспевавшим свою великую Родину, ее людей, природу, радости и заботы, «все, что душу облекает в плоть».
Его чудесная лирика привлекала и привлекает читателей не только какой-то удивительно сердечной трепетностью и теплотой, беззащитной душевной широтой и открытостью, но и своим специфически есенинским — душистым и многоцветным — «песенным словом». А как справедливо говорил сам поэт: «миру нужно песенное, нежностью пропитанное слово». Было бы, однако, глубоко ошибочным думать, что неповторимые стихи Есенина — поскольку они «все на русском языке» (А. Твардовский) — одинаково близки и понятны нам (даже в «плане выражения», не говоря уже об идейном содержании).
Поэтическая речь С. Есенина как особое эстетическое явление представляет собой совершенно уникальный сплав самых разнородных языковых средств. «Сумасшедшее сердце поэта», который для людей всегда был «рад и счастлив душу вынуть», слило в ней в одно единое художественное целое «кипение и шорох» самых различных «словесных рек». Говор родной Рязанской деревни и образная система русского устного народного творчества у С. Есенина мирно соседствуют с языком и стилистикой русской поэтической классики (включая традиционно-поэтическую лексику и фразеологию). В таком феномене его стихотворного творчества сказались как крестьянское происхождение и семейное воспитание, так и соответствующие литературная школа, влияние и пристрастия.
Именно поэтому в художественной резьбе и вязи есенинской поэзии читатель нашего бурного времени встретит немало чуждого и чужого, неясного, трудного для правильного понимания и адекватного восприятия как в самом языке — строительном материале речевого произведения, так и в образной системе. «Мирные глаголы» стихотворений и поэм С. Есенина зачастую оказываются уже воинственно непонятными, антикоммуникативными, что заставляет пристально разглядывать их через лингвистическое увеличительное стекло, осторожно взвешивать на весах своей читательской памяти, а в ряде случаев и просто прибегать к помощи соответствующих комментариев.
В связи с этим стихи С. Есенина, как, естественно, и всякие другие, требуют к себе бережного отношения, внимательного и размеренного чтения, иначе многое в нашем читательском сознании останется «за кадром», будет размыто, неясно и даже неправильно понято. И хотя поэт в определенном плане был прав, когда писал о том, что «Лицом к лицу лица не увидать. Большое видится на расстоянье», истинное лицо многих слов, строчек, отрывков и целых стихотворных произведений мы видим в их настоящем свете только тогда, когда «сталкиваемся» с ними «лицом к лицу».
Один пример — заглавное словосочетание мирные глаголы. У С. Есенина оно встречается в отрывке из неоконченной поэмы «Гуляй-поле»:
Россия! Сердцу милый край! Душа сжимается от боли. Уж сколько лет не слышит поле Петушье пенье, песий лай.
Уж сколько лет наш тихий быт Утратил мирные глаголы. Как оспой, ямами копыт Изрыты пастбища и долы.
Нам ясно, что речь здесь идет не о глаголах вроде не жалею, не зову, не плачу, а о существительном глагол в его старом значении — «слово», отложившемся в глаголе разглагольствовать. Это нам сразу же подсказывают хорошо знакомые строчки А. С. Пушкина «Глаголом жги сердца людей» и «Когда божественный глагол До слуха четкого коснется». И не случайно. Ведь в последней краткой автобиографии «О себе» в октябре 1925 г. С. Есенин писал: «В смысле формального развития теперь меня тянет все больше к Пушкину».
Элементы традиционно-поэтического словаря, характерные для произведения Пушкина, его образы наблюдаются у Есенина очень часто. В процитированных строчках таким фактом, в частности, является традиционно-поэтическое долы, рифмующееся с глаголы (ср. у Пушкина: «В безмолвной тишине почили дол и рощи, Звенит промерзлый дол» и т. д.). Слово глагол в устарелом значении «слово» встречается у С. Есенина неоднократно. Так, например, в паре с тем же существительным дол оно звучит и в стихотворении «Душа грустит о небесах...»:
Понятен мне земли глагол, Но не стряхну я муку эту, Как отразивший в водах дол Вдруг в небе ставшую комету.
Приведенный только что пример, кстати, ближе к пушкинским. И не только в грамматическом плане, но и в смысловом. Ведь слово глагол, такое частое в русской поэтической классике, употребляется в значении «слово» — «речь» и поэтому только в единственном числе (ср. у Г. Р. Державина: «Муза! таинственный глагол Оставь и возгреми трубою...»).
Что касается отрывка из неоконченной поэмы «Гуляй-по-ле» С. Есенина, то в данном произведении поэт — и это надо обязательно видеть и учитывать — как бы возвращает слову глагол и его первозданный смысл («о^цно отдельно взятое слово»), и его соответствующие грамматические свойства употребляться во множественном числе. В результате со слова стирается оттенок торжественно-патетической поэтичности, и оно из божественного и таинственного глагола превращается под пером С. Есенина в простое человеческое слово, мирно живущее с самыми обыкновенными словами ямы, копыта, с одной стороны, и сердцу милый край, душа сжимается от боли — с другой. И определяющее его прилагательное мирные лишний раз это подчеркивает.

Стихотворение А. С. Пушкина «Деревня» (1819) является одним из самых удачных примеров, на которых можно показать жизненную необходимость замедленного чтения художественных произведений, коль скоро мы действительно хотим понять, что и как сообщает писатель, о чем повествует, какими языковыми средствами пользуется. Здесь много различного рода архаизмов, немало поэтических перифраз, требующих особых комментариев и оговорок. Однако мы на этом всем останавливаться не будем, предоставим возможность это сделать читателю. Коснемся лишь одной (второй) части того «вольного» (антикрепостнического) стихотворения поэта, в котором он описывает деревенский пейзаж. Оно в общем почти свободно от устарелых языковых фактов. Во всяком случае, пониманию живописной картины деревни они вряд ли мешают (сей — этот, рыбарь — рыбак, полосаты — полосатые, крылаты — крылатые — два последних слова представляют собой усеченные (не краткие!) прилагательные, выступающие в роли определений). И вот уже на этом нетрудном для восприятия отрывке можно убедиться, что читать стихи надо внимательно. Стоит только поставить перед собой, например, такую задачу: определить как можно точнее, в какое время года Пушкин изображает деревню. Из двенадцати строк отрывка помогут это решить (а их надо найти!) прежде всего два сочетания существительных с прилагательными — душистыми скирдами и овины дымные. И особенно — последнее. Надо знать лишь значения этих слов. Строчка Сей луг, уставленный душистыми скирдами говорит, что время сенокоса уже прошло, сено скошено, высушено и собрано в скирды, т. е. в большие, плотно уложенные кучи. Так как сенокос бывает в июне — июле, то можно уже заключить, что описывается лето, а не весна («темный сад с его прохладой и цветами» может быть и весной!). Сообщение поэта о том, что он вдали видит также овины дымные еще более уточняет изображаемое им время. Ведь овины — это хозяйственные строения для искусственной сушки снопов, т. е. скошенного и собранного хлеба перед молотьбой. В них хлеб в снопах сушится с помощью огня, разводимого или прямо в яме, или в курной печи. Дымными, т. е. действующими, овины бывают после жатвы и перед молотьбой, т. е. не раньше августа. Вот это-то время в деревне и описал в «подвижных картинах» А. С. Пушкин в своей «Деревне».
Попутно обратим внимание на первое словосочетание с иной точки зрения — зрительной. Ведь большие, плотно уложенные кучи сена можно назвать и стогами (рифма, кстати, сохранится). Как же видит поэт луг после сенокоса? Чтобы ответить правильно на этот вопрос, надо знать, чем отличаются скирды от стогов. Стога — по форме круглые, скирды же всегда продолговатые.
Так знание значений слов не приблизительно и в целом (как это часто бывает), а очень точно и определенно позволяет представить себе поэтический уголок Пушкина, описываемый им в стихотворении «Деревня», августовскую деревню, полную «довольства и труда» и в то же время несчастную под ярмом крепостничества.

Задание 5.
Во всех трех глаголах первой цепочки выделяется приставка с-, но везде она разная. В глаголе слететь она имеет значение «вниз» (ср. бежать с горы, сбросить с крыши и т. д.); в слове сформировать она является приставкой, образующей глагол совершенного вида (ср. делать — сделать, вязать (свитер) — связать (свитер) и др.); в глаголе стесать приставка имеет семантику удаления (ср.: сорвать (ягоды), сдвинуть (в сторону) и пр.).
Во всех глаголах второй цепочки содержится приставка о-. Но так же, как и в глаголах на с-, она разная: в глаголе одурачить это приставка совершенного вида; в слове окутать она имеет значение «со всех сторон, кругом, вокруг» (ср. охватить, огородить и др.); в слове одеть она предшествует связанному корню -де-, существующему только в соединении с приставками о-, раз-, на-.
Задание 6.
В словах врач, шило, нельзя, золото основа является непроизводной, поскольку соотносительной непроизводной для них сейчас нет. Слова врать, шить, зеленый с этими словами сейчас уже не соотносятся, хотя этимологически они с ними связаны. Слово льзя, от которого было образовано нельзя, уже устарело.
В остальных словах основа является производной и делится так: про-вес(ти) (ср. вести, вел, приведение); со-[товар-ищ( )] (ср. товарищ, товарка); (на-клей)-к(а) (наклеить, клей); бронх-ит( ) (ср. бронхи); за-сух(а) (ср. сушь, сухой); эго-изм( ) (ср. эгоист); дикт-ант( ) (ср. диктовать); (под-да-к)-ива(ть) (ср. поддакнуть, да).
Задание 7.
В слове разуть корень -у-, он выделяется в нем по соотношению с родственными обуть, обувь.
В глаголе заснуть — корень -сн-. Корневое н апплицирова-лось на суффикс -н- (ср. заснешь, уснем, сон, засыпать — заснуть, прыгать — прыгнуть).
В слове начнут (ср. начинают, прыгнут, начало, зачин, поведут и др., см. выше) выделяется приставка на-, корень -чн-, суффикс однократности -н-, который наложился на корневое н, и окончание -ут.
В глаголе разъехаться корнем является -е- (ср. ехать, едут, езда).
В слове ушла корень -ш- (-у-----приставка, -л-----суффикс,
-а — окончание ж. р.).
В глаголе переел — корень -е-(-ед-) (ср. ел, ем, едим, еда).
В местоимении мной корень мн- (ср. меня, мне и т. д.).
В просторечном слове ихний корень и-, за которым следует «внутреннее» окончание -х (ср.: от они — их, ими), суффикс -н'-, окончание -ий.
В местоимении никто (ср. никого, никому) корнем с точки зрения современного сознания является -к-, хотя исходно здесь два местоименных корня -к- и -т-, поскольку слово кто этимологически — сложение местоимений къ и то (см.: Шанский Н. М., Боброва Т. А. Этимологический словарь русского языка. М., 1994. С. 158).
В существительном сожжение (ср. сжигать, поджог, жгу, жженка и т. д.) корень -жж-.
В существительном безработный («человек без работы») корень -работ-.
В наречии навсегда корень -ее- {на-----приставка, -егда —
суффикс, ср. никогда, иногда).
Задание 8.
Словообразовательные формулы выглядят так: {[0-(чар-ов-а)]-телън}-ость( ), недо-[вы-полн-и(ть)], (сладк)-о-
{реч-ив)ый( ), воз\горд-и(ть)ся\ не-[(мотив-иров-а)-нн(ый)],
[пере-(под-готов)]-к(а), кров-о-[(про-ли)-тщ(е)].
Задание 9.
1. Прилагательные бодрый — мокрый отличаются друг от друга характером основы: в бодрый она непроизводная, в мокрый она производная и состоит из корня мок- и суффикса -р-(ср. мокнуть, намокший).
В глаголе опешить производная основа состоит из корня и суффикса: опеш-и(тъ); в глаголе обожать производная основа состоит из корня -бож- (Бог) и циркумфикса о----а(тъ).
В слове богатый основа непроизводная, в слове рогатый состоит из корня рог- и суффикса -ат(ый).
В словах богатый, бодрый основа является непроизводной потому, что сейчас значение этих слов не выводится из семантики слов Бог, бдеть.
2. В паре синонимов жена — супруга морфемный состав, на первый взгляд абсолютно одинаковый: корень -I- окончание -а [а, ъ]. Но, помимо звучания, окончания в этих словах отличаются друг от друга и своей разнофункциональностью: в слове жена -а [а] — простая флексия им. п. ед. ч., в слове же супруга -а [а] является уже синкретической формословообразую-щей морфемой, указывающей и на им. п. ед. ч., и на женский пол (ср. у А. С. Пушкина: А что же делает супруга Одна
в отсутствии супруга?, где омоморфемы-----а им. п. ед. ч.
и -а род. п. ед. ч. от супруга — супруги и супруг — супруга совпадают и образуют каламбур).
В ряду терка — порка — шторка — утка — пешка — пастушка — теплушка во всех словах, кроме существительных пешка и теплушка, где в первом — основа непроизводная, а во втором — по соотношению со словом теплый выделяется суффикс -ушк(а), содержится омонимический суффикс -к(а): в слове терка — это суффикс предмета, в слове порка — это суффикс действия, в слове шторка — это уменьшительно-ласкательный суффикс, в слове утка — это предметный суффикс при связанном корне ут- (ср. утиный), а в слове пастушка — это суффикс женского пола.
Задание 10.
В словах перегнать — перегибать выделяется корень -г — гиб- (сгибать, гнет); в словах измятый — изомнешь — корень -мя-------мп- (мять, мнешь); в словах приходил, пришла,
ушедший, пришел — -ход- — -ш- — -шед- — -те- (ходят, шедший); в словах присел — сидел — сесть — сяду — усаживаться — корень -сел — сид-----сес-----сяд-------саж-; в словах беру, добрать, сборище — корни бер-------бр-------бор-.
Задание 11.
В слове осточертеть, как образованном от фразеологизма надоесть как сто чертей и до сих пор с ним соотносительном, вычленяются морфемы о-(ст-о-черт)-е(ть).
В слове идемте содержатся корень и-, суффикс основы настоящего времени -д-, окончание -ем и пофлексийный суффикс вежливости -те.
В слове вековечный дважды выделяется один и тот же корень век-/веч-, соединительное -о-, суффикс -н- и окончание -ый (слово образовано от оборота на веки веков, и эта связь с ним у прилагательного сохраняется и сейчас).
В существительном соловей по соотношению с соловушка вычленяется корень солов-, суффикс -ей-/-]- (ср. соловьиха) и нулевое окончание им. п. ед. ч.
В существительном славяноведение выделяется корень слав- (ср. славист «специалист в области славяноведения»), суффикс -ян-, интерфикс -о- и суффиксоид -ведепи)(е) (ср. человековедение, обществоведение, литературоведение и т. д.). Последний восходит к слову ведение, соотносительному с глаголом ведать «знать» (вед-ени))е().
В слове паводок выделяется корень -вод- (ср. вода) и цир-кумфикс па — ок (ср. пасынок).
В глаголе бахвалиться вычленяется приставка 6а-, корень -хвал-у суффикс -и{ть) и усилительное -ся (ср. стучать — стучаться): ба-[(хвал-и(ть)-ся)].
В слове женитьба выделяется корень жен-, суффикс основы инфинитива -и-, инфинитивное окончание -тъ, суффикс действия -б- (ср. борьба, косьба и др.) и окончание -а. Морфемная особенность этого существительного в том, что суффикс действия следует за инфинитивным -тъ, чего в других словах не наблюдается. Это объясняется тем, что в действительности слово женитьба образовано от существительного женйтва «женитьба» (с абстрактным суффиксом -тв(а).
Слово грязеводолечебница содержит три корня — гряз'-, -вод- и -леч- (ср. лечить), два интерфикса -е- и -о-, суффиксы -ебн- (ср. лечение, врачебный), -иц- (ср. больница) и окончание -а [ъ]: гряз-е-вод-о-[(леч-ебн-)-иц(а)].
В слове кофейник основа состоит из корня кофе- и суффикса -йник как аллоформы суффикса -ник (образовано оно, кстати, посредством -ник от старого кофей).
В слове трижды (ср. три, трех, дважды) выделяются корень тр-, «внутреннее» окончание -и- и суффикс -жды.
Глагол разглагольствовать (если помнить о слове глагол в значении «слово», ср. у А. С. Пушкина: Глаголом жги сердца людей) можно разделить на раз-глагол'-ств-ов-а-ть (ср. разглагольствую с суффиксом -ств-у-----чередование ов/у — и суффиксом основы настоящего времени / перед окончанием -у).
Задание 12.
В слове митинг основа непроизводная; в существительном meeting она — по соотношению с to meet «сходиться, собираться» — делится на корень meet- и суффикс -ing.
Слова тренинг, training и в русском, и в английском языках имеют производную основу, содержа в себе корень трен-, train — и суффикс -инг, -ing. Но в английском языке корень train- является свободным — to train «обучать, тренировать», в русском языке в англицизме тренинг (ср. тренер, тренировка) он (в виде трен-) является связанным.
То же наблюдается и в слове лидер (ср. лидировать); в англ. leader, тоже выделяя суффикс -ег, имеет не связанный, как в русском лидер (лид-), а свободный корень lead- (to lead «вести, управлять, руководить»).
Новый в русском языке англицизм брокер содержит непроизводную основу, в английском broker «маклер, посредник» соотносится с broking «маклерство, посредничество» и выделяет связанный корень brok- и суффикс -ег.
Такое же положение можно отметить и относительно существительного фольклор. Непроизводное в русском языке, в английском оно осознается как сложное, образованное на базе folk «люди, народ» и lore «знание, искусство».
Задание 13.
В обоих местоимениях du и ты корень состоит из одного звука -d и -т-у -и и -ы являются окончаниями (ср. dir, deine, тебе, тобой).
Слово галстук имеет непроизводную основу, а немецкий «прототип» Halstuch «шейный платок» имеет сложную основу, состоящую из двух слов Hals «шея, горло» и Tuch «платок». Но немецкое Halstuch по преимуществу обозначает шарф, косынку, а в значении «галстук» чаще употребляется синоним Krawatte.
Прилагательное космический, как и его немецкий синоним, трехморфемно: косм-, -ическ(ий) (ср. космос) (ср. Kos-mos, kosmische «космическая»). Разница между ними в характере флексий: в русском перед нами — материально выраженное окончание -ий, в немецком — нулевое.
Слова гость — Gast, горнист — Hornist идентичны по морфемному составу: в первой паре корень и нулевое окончание, во второй один и тот же корень и суффикс, за которым следует одинаковое нулевое окончание.
Глагол лежать делится на леж-а(ть), немецкое liegen на lieg-en.
Существительные рюкзак и бутерброд в русском языке являются словами с непроизводной основой. В нем. Rucksack, Butterbrot осознаются как сложные (Rucken «спина», Sack «мешок»; Butter «масло», Brot «хлеб»).
Задание 14.
Основа прилагательных музыкальный, musical делится на музык-альн(ый), music-al( ); существительных национальность, nationalite — на (наци-ональн)-ость( ) (ср. нация), (nation-al)-ite, футболист, footballeur — на футбол-ист-( ), football-eur (в англ. football членится на foot и ball).
Слово тротуар в русском языке является словом с непроизводной основой, франц. trottoir по соотношению с trotter «ходить, бежать» хотя и с трудом, но членится на корень trott- и суффикс -oir.
Слово гербарий в русском языке непроизводное. Основа франц. herbier — по соотношению с herbe «трава» делится на корень herb- и суффикс -ier. Слова героизм, heroism имеют в обоих языках производную основу, но по своему морфемному составу разнятся (ср. герой, heros).
Задание 15.
Во всех перечисленных языках у слова финиш и др. основа производная и делится на корень фин- и суффикс -иш, однако только во французском перед нами свободная непроизводная основа (ср. fin «конец»), в остальных она связанная (финальный, англ. final «конечный», нем. final «финальный»).
Слова котенок и ему синонимичные в английском, французском и немецком языках членятся в своей основе на один и тот же корень и суффиксы -chen, -on, -en.
При проведении словообразовательного анализа следует:
1) соблюдать указанный в учебнике план словообразовательного разбора;
2) внимательно рассмотреть данное слово на фоне одно-структурных;
3) не упускать из виду значения и характер явлений, выделяемых в качестве базы деривации и ее конкретной разновидности;
4) особое внимание обращать на случаи, казалось бы, альтернативных решений;
5) в особенно трудных и сложных случаях обращаться к соответствующим словарям.

Эtot фразеологический оборот интересен не только по значению, но и по структуре. Образующие его части связаны между собой в единое целое (помимо грамматических и смысловых отношений) с помощью неточной, но очень удачной рифмы. Поэтому в речи он выступает как своеобразное «фразеологическое стихотворение», подобное выражениям типа редко да метко, Федот да не тот, ни ответа ни привета, ни кожи ни рожи, для милого дружка и сережка из ушка и т. п. У фразеологизма как ни кинь — все клин есть вариант куда ни кинь — все клин, возникший независимо, но при тех же самых обстоятельствах.
Значение обоих выражений можно сформулировать так: «выхода из положения нет» (ср. в романе И. С. Тургенева «Новь»: Только от этого мне бы не было легче — и ничего бы не изменилось... Куда ни кинь — все клин!).
По происхождению наши фразеологические синонимы связаны с бывшим ранее крестьянским обычаем при распределении общинной земли кидать жребий. Заметим, что земля при этом (хорошая и плохая отдельно) распределялась малыми долями. В исходном свободном сочетании слов существительное клин значит «самая маленькая мера земли, узенькая полоска поля» (даже меньше осминника, т. е. 1/8 десятины, ср. старую пословицу Не постой за клин, не станет и осминника, имевшую обобщенно-метафорическое значение «Уступишь в малом, не будет и большого»).
Это объясняет современную семантику разбираемых оборотов. Ведь действительно выхода из положения нет, если, как и куда ни кинь крестьянин жребий при дележе земли, все равно целого хорошего участка он не получит: достанутся одни клинья.

Многие, вероятно, даже не подозревают, какую удивительную метаморфозу пережило слово каждый в течение своей долгой жизни в русском языке. Слишком уж оно заурядное и привычное. И тем не менее простое местоимение каждый имеет очень сложную биографию. Достаточно сказать, что из суффиксального образования оно превратилось в непроизводное, а из склоняемого в своей первой (основной) части — в слово с окончанием на конце.
В самом деле, сейчас местоимение каждый делится лишь на корень кажд- и окончание -ый и нормально склоняется как обычное прилагательное: каждого, каждому, каждым, о каждом и т. д. А рядом с формой каждый употребляются соотносительные ей родовые формы женского и среднего рода — каждая и каждое.
В древнерусском же языке троицы каждый — каждая — каждое не существовало. В XII в. вместо них была цепочка форм къжьдо — кажьдо — кожьдо. По морфемному составу эти формы можно сравнить с современными словами вроде какой-либо. Они делятся на корень, окончание (флексию) и следующий далее «пофлексийный» суффикс (как-ой-либо). И старое къжьдо делилось так же: к- — корень, -ъ- — окончание и -жьдо — суффикс. Отличие лишь в конкретных морфемах и орфографии (какой-либо пишется через дефис, а къжьдо писалось слитно).
Косвенные падежи от какой-либо — это какого-либо, какому-либо и т. д. Так же склонялось и къжьдо: когожьдо, кому-жьдо и пр., например: И въда рабомъ своймъ власть и ко-мужьдо дЬло свое («Остромирово евангелие»), Повелъ... комужьдо своему полку («Ипатьевская летопись»). Как видим, слово каждый из местоимения, которое склонялось, так сказать, своим началом, превратилось в местоимение с флексией на конце. Окончание в этом слове было как бы оттеснено суффиксом -окьдо на свое законное «конечное» место. Несомненно, такая удивительная метаморфоза произошла в слове къжьдо под влиянием большинства местоимений, близких ему по значению, типа любой и всякий. В заключение несколько слов о происхождении местоимения къжьдо. Оно представляет собой форму, сменившую более древнюю къжьде (как полагают, конечное о появилось под влиянием местоимения къто «кто»).
Больше забот причиняет лингвистам исходное къжьде. Хотя это слово уже в древнерусскую эпоху воспринималось как суффиксальное, возникло-то оно с помощью сложения слов, а именно путем объединения местоимения къ (именной формы слова кой < кыи) и, очевидно, отглагольного наречия жьде. О родстве в этом местоимении части -окьде глаголу жьдати писал уже И. И. Срезневский. Кажется менее вероятным объяснение второй части древнерусского къжьде как сочетания усилительной частицы же и относительного наречия де.
Если -окьде считать родственным глаголу ждать, то его значение в местоимении къжьде можно определить как «угодно, желательно» (ср. то же значение у явно однокорневого со словами погодить и ждать др.-рус. годе «угодно»). Тогда старым значением слова къжьде было «тот, которого ждут, тот, кто угоден, тот, кого желают».
Значение «который угодно, всякий, любой» развилось у нашего слова позже. И. И. Срезневский не случайно сравнивает местоимение къжьде с болг. жьденый «желанный, дорогой» и лат. libet «угодно, желательно». Ведь такую же смысловую эволюцию от «того, кто угоден, кого желают и, значит, любят» ко «всякому, каждому» пережило и синонимическое местоимению каждый слово любой < любый «любимый, желанный, дорогой».

Есть выражения, которые, как в бутерброде хлеб с маслом, тесно связаны с нашей постоянно меняющейся кулинарией, а значит, и меняющейся злобой дня, повседневным бытом нашего народа. В силу этого они довольно простые по своей родословной, но установить ее иногда оказывается довольно трудно. Начнем с наиболее, пожалуй, простого в этом отношении оборота.
Оборот проще пареной репы «очень просто» возник путем контаминации (объединения элементов) оборотов проще простого «очень просто» и дешевле пареной репы «очень дешево». Связующим и «прельстительным» оказалось значение «очень», присутствующее в обоих выражениях. Более старым — даже очень старым — является фразеологизм дешевле пареной репы, восходящий к древнерусскому периоду. Он связан с продовольственными реалиями «докартофельнои» поры, когда репа была самым распространенным из овощей и являлась повседневной крестьянской едой. В старину репа была не огородной, а полевой, что и определяло ее дешевизну. Ее заготовляли впрок так же, как рожь, овес, капусту и лук. Репа была одной из основных сельскохозяйственных культур. Неурожай ее и, следовательно, дороговизна отмечались как важное событие. Так, в I Новгородской летописи под 1215 г. мы читаем:
«Новегороде зло бысть вельми: кадь ржи купляхуть по десять гривен, а овса по три гривне, а репе воз по две гривне». В кулинарном отношении приготовление репы было очень легким и нехлопотливым: чаще всего ее парили, т. е. пекли в русской печке в закрытом глиняном горшке, где она распаривалась в собственном же соку.
Именно эти экстралингвистические обстоятельства — наряду со сближением оборота дешевле пареной репы с построенным на тавтологии выражением проще простого — послужили возникновению фразеологизма проще пареной репы.
Фразеологизм десятая вода на киселе «очень дальний родственник» сравнительно недавно возник как производное от оборота седьмая вода на киселе, как еще большая градационная гиперболизация, отражающая реальные кулинарные действия в процессе приготовления киселя. Слово десятая на месте седьмая является отражением современного интернационального десятичного счета. Слово седьмая в обороте седьмая вода на киселе появилось не как прямое отражение в нем деталей реального процесса, а как одно из частотных обозначений магического характера (ср.: за семь верст киселя хлебать, семь пятниц на неделе, семь бед — один ответ, семеро одного не ждут, семь раз отмерь, семи пядей во лбу, семь верст до небес, у семи нянек дитя без глазу и т. д.). Ведь главное в обороте — обозначение не близкого родства, а отдаленного, как первое число от седьмого. В принципе можно сказать и тридцатая вода на киселе, где отдаленность в родстве будет выражена еще сильнее, но это будет уже индивидуально-авторским употреблением.
«Все это хорошо, — скажете вы. — Но причем здесь вода, кисель и процесс приготовления?» А притом, что выражение седьмая вода на киселе является по своей родословной переносно-метафорическим производным — в гипербольном виде — свободного сочетания слов, обозначавших давние русские кулинарные реалии (об этом способе образования фразеологизма см.: Шанский Н. М. Фразеология современного русского языка. 4-е изд. СПб., 1996. С. 104). Дело в том, что и кисель здесь не привычное для нас третье сладкое блюдо (оно пришло к нам из Европы), и вода очень к месту. Раньше кисель делали не фруктовым и не с помощью крахмала из картошки. Это был мучной кисель, приготовляемый прежде всего из овсяной муки, студенистое блюдо из полузаквашенных отрубей, которые неоднократно (конечно, не семь раз) промывали водой и процеживали. Ясно, что седьмая вода на киселе была очень далека от первой, когда отруби только начинали промывать. Вот это и послужило основой для метафоры.