1. 1. Сынами — «сыновьями». Формы сыны и т. д. без суффикса -ов/- вообще-то принадлежат к устаревшим и книжным и относятся к высокому торжественному стилю (ср. сыны отечества), но в данном контексте поэт употребляет форму сынами как стилистически нейтральную, свойственную как книжной, так и живой разговорной обыденной речи. Слово обапол значит «около, возле, рядом» и сейчас представляет собой диалектизм. Первоначальное его значение отмечается в древнерусском языке — «по обе стороны». Оба факта (и сынами, и обапол) в тексте А. Т. Твардовского — родимые пятна его родного говора.
2. Слово журавель здесь обозначает не птицу, а похожий на нее рычаг для подъема воды из колодца (в виде длинного деревянного шеста — ср. у В. Шукшина в «Любавиных»: «Скрипел от ветра колодезный журавель, глухо стукалась о края сруба деревянная бадья»). Оно является диалектным и имеет вариант журавль. Слово в приводимых отрывках передает местный бытовой колорит.
3. Слово край здесь — не существительное со значением «конечная от центра часть или линия чего-то», «страна, местность» или «административно-территориальная единица», а наречие, имеющее значение «около» (ср. укр. коло — «около», родственное слову около, кольцо, колесо и т. д.). Сейчас слово край в этом значении является устаревшим.
4. Диалектное прилагательное каляный взято А. Т. Твардовским из родного смоленского говора. Оно значит «грязный», «пыльный». Образовано это слово с помощью суффикса -ян-(ср. аналогичные овсяный, медвяный — от старого медва — «мед на воде, медовуха», багряный — от устаревшего багр — «багрянец» и т. д.) от существительного кал в общеславянском значении «грязь». Оно известно в данном значении в некоторых славянских языках и сейчас: болг. кал — «грязь», серб.-хорв. кал — то же, чеш., словацк. kal — «грязь», «слякоть». Употребление поэтом слова каляный приветствовать нельзя: оно ненормативно и мешает его общению с читателем.
5. Существительное загнет (или загнетка) является диалектизмом, который отражает быт и нравы русского народа (этнографизмом) и обозначает «место около выходного отверстия (устья) русской печки».
6. Существительное чело здесь значит, конечно, не «лоб» (ср. в лермонтовском «Демоне» «И на челе его высоком не отразилось ничего»), а совсем другое. Ведь речь идет о печке. Слово чело здесь тоже из старого русского быта и обозначает переднюю часть русской печи. Так, в «Супругах Орловых» М. Горького читаем: «Прямо у двери большая русская печка, челом к окнам».
7. Слово бечевик обозначает «береговую полосу, дорогу у берега реки». В старину их пробивали для тяги судна по реке бечевой.
8. Очень выразительное сравнение кранов с предметами, похожими по форме на печатную букву Г. Архаизм глаголь — старое название буквы Г. Оно является по происхождению повелительной формой глагола глаголить — «говорить» и родственно слову глагол (ранее, кстати, имевшему значение «слово», ср. разглагольствовать).
9. Разлатые — «расходящиеся в сторону и кверху». Прилагательное сейчас является устаревшим и встречается иногда лишь в просторечии.
10. Слово пёнушке — предложный падеж единственного числа от малоупотребительного просторечного пёнушек.
11. По своему значению слово полдневный — «жаркий» является неологизмом поэта и восходит к традиционно-поэтическому полдневный — «южный» (на юге лето жаркое!). Со словом полдневный — «происходящий в полдень» непосредственно не связано.
12. Форма светы — индивидуально-авторское образование А. Т. Твардовского от слова свет в значении «мир, вселенная». Светы здесь значит «миры».
II. 1. Читая внимательно этот отрывок, нельзя не остановиться на словах дерев, лядо, благо и выражении городок пчелиный. Дерев — устаревшая форма род. п. мн. ч. слова дерево (вместо современного деревьев). Эта форма была одной из излюбленных в классической поэзии первой половины XIX в. Вспомните у А. С. Пушкина в «Евгении Онегине»: «Он мчит ее лесной дорогой; Вдруг меж дерев шалаш убогий» (убогий здесь в старом значении «бедный, ветхий». — Н. Ш.), в «Руслане и Людмиле»: «И дни бегут; желтеют нивы; С дерев спадает желтый лист» и т. д. Существительное лядо понять очень трудно, если не обратиться к «Словарю русских народных говоров». Это по своей семантике (очень разной и своеобразной) смоленское слово, обозначающее здесь «лес». Глухое лядо значит «дремучий, очень заросший лес». Слово благо в приводимом контексте — наречие, синонимичное литературным наречиям «хорошо, прекрасно, замечательно». Это тоже диалектизм, но простой по значению и смысловых связей для большинства читателей не нарушающий. Разобранное чуть ранее слово лядо (возникшее у поэта, возможно, для рифмовки с надо) оправдать в плане восприятия очень трудно: оно не дает читателю правильного и непосредственного ощущения сравнения поэта (как глухое лядо) и требует специального комментария.
Городок пчелиный — прекрасная перифраза, обозначающая улей.
2. В данном отрывке должны привлечь к себе внимание обороты жара парниковая, дальняя даль и слова знатные, постав. Обороты являются «изобретениями» поэта, в которых прилагательные играют усилительную роль и являются тавтологическими по отношению к существительным, если не по корню (дальние), то по значению (парниковые).
Слово знатный — это просторечно-устарелое прилагательное со значением «сильный».
Существительное постав является этнографизмом и обозначает «механизм из подвижного и неподвижного жерновов в старых русских мельницах».
3. В этих восьми строках придется выделить в соответствии с заданием слова век, страда, предложно-падежное сочетание до беды. Многозначное слово век выступает здесь как синоним существительного жизнь, слово страда употребляется в значении «труд», до беды значит «очень много». Последнее явля-
ется новообразованием поэта по модели до черта. Что касается слова страда (это следует особо отметить), то соответствующее существительное является одним из самых любимых и частотных слов А. Т. Твардовского.
4. В этих четырех строках только одно слово «вылезает» за рамки нашей привычной речи. Им является слово стишится. Ни в каких словарях его нет (у В. Даля отмечается лишь производное затишь — «затишье»). Имея в виду глагол сти-шать в 17-томном академическом словаре его по аналогии можно охарактеризовать как принадлежность старого просторечия. Стишиться значит «успокоиться, затихнуть».
5. Здесь совершенно чуждым вам является диалектизм пуня. Он обозначает сарай для сена, мякины и т. п. и выступает в поэтическом тексте как этнографизм, характерный для быта Смоленщины.
6. Данные строчки содержат старую форму плечьми — «плечами» и устаревшее для литературного стандарта ударение в глаголе катится на втором слоге. Оба факта использованы поэтом в версификационных целях — для сохранения заданного размера; один дает в строчке на один слог меньше, другой позволяет не нарушить ритма. Все это сделано Твардовским в соответствии с поэтическими традициями прошлого, «прямо по-пушкински» (ср. у Пушкина: «А мешок-то у него за плечьми». См. «Словарь языка Пушкина»).
7. В данном отрывке нас встречает также одна из ярких особенностей поэтической речи первой половины XIX в. и, в частности, языка Пушкина. Это ныне устаревший причинный союз затем, что — «потому что, так как». У Твардовского он, несомненно, является данью классической стихотворной речи прошлого, скорее всего влиянию Пушкина, у которого он учился, в первую очередь. Особенно ярко и глубоко воздействие пушкинской стилистической манеры сказалось в его поэме «За далью — даль». Ср. у Пушкина: «Иные даже утверждали, Что свадьба слажена совсем. Но остановлена затем, Что модных колец не достали» («Евгений Онегин») и т. д.
8. Во второй строчке содержится яркий южновеликорусский диалектизм погребать — «побрезговать» (не погребуй = «не побрезгуй»).
9. В этом четверостишии вас может повести по ложному следу диалектное росстань. Оно значит «перекресток дорог». А остановить ваше внимание должен глагол потек в старом
«пушкинском» значении «пошел» (ср. в «Анчаре»: «И тот послушно в путь потек...»).
10. Мастерское использование Твардовским здесь нового, прозаического и рядом старого, высокого не заметить нельзя. В самом деле рядом с прозаизмом точка в значении «место в системе других пунктов» (ср. наивысшая точка горного хребта) им здесь употребляется и высокое отныне — «с настоящего времени» и поэтическая перифраза подлунный мир — «земля» (ср. у Пушкина: «Доколь в подлунном мире Жив будет хоть один пиит»).
11. В этом отрывке, несомненно, вы обратите свое внимание на наличие в нем ныне совершенно неупотребительной в обиходе неполногласной формы глас вместо обычной голос. Она тоже взята на вооружение поэтом из классики первой половины XIX в. Однако это не просто поэтическая вольность, поскольку форма гласом стилистически наполнена и хорошо согласуется с высоким словосочетанием в годину битвы, придавая стихам взволнованно-патетический характер.
12. Данный отрывок содержит в своем словарном составе следующие слова, которые нуждаются в комментарии: косье, прокос, запоясался и небитая. Косье — диалектизм со значением «рукоятка, древко косы», прокос — «прокошенная полоса в ширину взмаха косы», небитая — «неотбитая», т. е. с неточеным лезвием. Все эти слова связаны с ушедшим в прошлое крестьянским бытом.
В глаголе запоясаться в поэтическом тексте наблюдается ненормативное ударение (запоясаться, не запоясаться), обусловленное требованиями версификации, конкретно заданным ритмом.
III. 1. В этом четверостишии явно проглядывается влияние строчек «Иных уж нет, а те далече. Как Сади некогда сказал» в последней строфе романа А. С. Пушкина «Евгений Онегин». Слово далече (вместо далеко), возможно, помогает поэту также и версификационно, как нужное для рифмовки с вечер. Обратите внимание на разницу слова нет у Твардовского и Пушкина (у последнего нет = «нет в живых»).
2. В приведенном отрывке из стихотворения «Слово о словах» прежде всего обращает на себя внимание своеобразное отражение пушкинского глаголом (= «словом». — Н. Ш.) жги сердца людей. Возникает также непроизвольное в памяти
(в связи со строчкой «Хоть я избытком их томим») пушкинское «То робостью, то ревностью томим».
Нельзя пройти и мимо мастерского использования поэтом современной и исходной, ныне устаревшей, формы, имеющей сейчас уже иронический характер: словеса. В этом противопоставлении четко сформулировано поэтическое кредо А. Т. Твардовского, выступавшего против много- и красно-словья, словесного трезвона и неправды за слово «по курсу твердого рубля ».
Из прочитанного ранее вы теперь хорошо знаете, насколько иногда простой, на первый взгляд, художественный текст оказывается на проверку непростым, какие — самые разнообразные — языковые препятствия, особенности и лингвистические загадки он нередко в себе заключает.
Хочу предложить вам попытаться решить самостоятельно несколько «задачек на лингвистическое комментирование», сделать самим то, что делалось прежде мною.
Если вдруг у вас что-нибудь не получится и языковая загадка останется для вас все же загадкой, обращайтесь за помощью к толковым словарям русского языка (прежде всего к 4-томному академическому «Словарю русского языка» под ред. А. П. Евгеньевой. М., 1981—1984), затем проверьте правильность по моим ответам, которые даются следом. Но не заглядывайте в них до того, как хорошенько подумаете и попробуете разобраться сами.
Итак, в который раз мы в гостях у Пушкина. Что обозначают выделенные мною курсивом в приводимых отрывках формы, слова или обороты? Как они соотносятся с современными? Определите их лингвистический характер, используя соответствующие термины.
1. Там о заре прихлынут волны На брег песчаный и пустой...
{«Руслан и Людмила»)
2. В толпе могучих сыновей,
С друзьями, в гриднице высокой Владимир-солнце пировал...
(Там же)
3. Другой — Фарлаф, крикун надменный, В пирах никем не побежденный...
(Там же)
4. Бояре, задремав от меду,
С поклоном убрались домой. (Там же)
5. Уже скрываются вдали;
И всадников не видно боле... (Там же)
6. Ночлега меж дерев искал...
(Там же)
7. Он на долину выезжает
И видит: замок на скалах Зубчаты стены возвышает... (Там же)
8. Погасло дневное светило;
На море синее вечерний пал туман. Шуми, шуми, послушное ветрило. Волнуйся подо мной, угрюмый океан. («Погасло дневное светило...»)
9. Я вас бежал, отечески края...
(Там же)
10. Когда для смертного умолкнет шумный день, И на немые стогны града Полупрозрачная наляжет ночи тень...
(«Воспоминание»)
11. Еще дуют холодные ветры И наносят утренни морозы.
(«Еще дуют холодные ветры...»)
12. Подъезжая под Ижоры, Я взглянул на небеса
И воспомнил ваши взоры, Ваши синие глаза. {«Подъезжая под Ижоры...»)
13. Если ж нет... по прежню следу В ваши мирные края
Через год опять заеду И влюблюсь до ноября.
(Там же)
14. День каждый, каждую годину Привык я думой провождать, Грядущей смерти годовщину Меж их стараясь угадать.
(«Брожу ли я вдоль улиц шумных...»)
15. Как весело, обув железом острым ноги, Скользить по зеркалу стоячих, ровных рек!
(«Осень»)
16. Люблю я пышное природы увяданье... И мглой волнистою покрыты небеса...
(Там же)
17. Довольно, сокройся! Пора миновалась,
Земля освежилась, и буря промчалась...
(«Туча»)
18. В пустыне чахлой и скупой, На почве, зноем раскаленной, Анчар, как грозный часовой, Стоит — один во всей вселенной.
(«Анчар»)
19. Но человека человек
Послал к анчару властным взглядом, И тот послушно в путь потек И к утру возвратился с ядом.
(Там же)
20. Дробясь о мрачные скалы, Шумят и пенятся валы...
(«Обвал»)
21. И Терек злой под ним бежал И пылью вод
И шумной пеной орошал Ледяный свод.
(Там же)
22. Дохнул осенний хлад — дорога промерзает.
(«Осень»)
23. И ветер, лаская листочки древес, Тебя с успокоенных гонит небес.
(«Туча»)
Давайте теперь проверим себя и посмотрим, правильно ли выполнено задание. Вот краткие ответы. Надеюсь, что многие из них вам были нужны только, чтобы убедиться, что на вопросы вы ответили верно.
1. О заре — «на рассвете», предложный падеж с устаревшим временным значением. Брег — «берег» (ср. в «Евгении Онегине»: «Родился на брегах Невы» и «На берегу пустынных волн стоял он, дум высоких полн» в «Медном всаднике»).
2. Гридница — «особое помещение в княжеском доме для приема гостей или пребывания воинов». Историзм.
3. Побежденный — произношение со звуком [е], а не ['о] (вместо побеждённый) обусловлено необходимостью рифмовки с прилагательным надменный и является одной из поэтических вольностей.
4. От меду (вместо от меда). Родительный падеж на -у в начале XIX в. в склонении вещественных существительных был литературной нормой. Сейчас воспринимается уже как просторечная форма.
5. Боле — «больше», старая форма сравнительной степени к прилагательному болий — «большой».
6. Дерев — «деревьев», старая форма родительного падежа от дерево, очень распространенная в поэзии XIX в.
7. На скалах (вместо «на скалах»), устаревшее ударение на окончании в поэтическом языке XVIII—XIX вв., которое было характерно для многих существительных женского рода на -а. Одна из поэтических вольностей в области ударения. В устной речи в это время безраздельно господствовало современное ударение на корне.
Зубчаты — «зубчатые». Данное прилагательное является усеченным прилагательным, а не кратким. Последнее в русском языке всегда выступает в качестве сказуемого как его именная часть. Здесь же оно выполняет роль определения. Усеченные прилагательные в русской поэзии первой четверти XIX в. — одна из самых частых вольностей, служивших размеру.
8. Погасло дневное светило — «солнце», перифраза. Ветрило — «парус».
9. Отечески — «отеческие», усеченное прилагательное.
10. Смертный — «человек», для смертного — «для людей», архаизм.
Стогна — «площади», град — «город», старославянские по происхождению слова, характерные для поэтической речи XVIII—XIX вв.
Полупрозрачная наляжет ночи тень — «наступит ночь», перифраза.
11. Утренни — «утренние», усеченное прилагательное (см. выше).
12. Воспомнил — «вспомнил», вокализованная форма церковнославянского происхождения, употребляемая Пушкиным как одна из поэтических вольностей фонетического характера, взоры — «глаза».
13. Прежню — «прежнему», усеченное прилагательное (см. выше).
14. Година — «час», грядущая — «будущая», годовщина — «время».
15. Обув железом острым ноги — «одев коньки», индивидуально-авторская перифраза А. С. Пушкина.
16. Покрыты — «покрытые», усеченное прилагательное (см. выше).
17. Сокройся — «скройся» (см. выше: воспомнил).
18. Раскаленный — с ['э], а не с ['о] того же характера и по той же причине, что и побежденный (см. выше).
19. Потек — «пошел» — с ['э], а не с ['о] (потёк) ввиду рифмовки с человек.
20. Скалы (см. выше о предложно-падежном сочетании на скалах).
21. Ледяный — «ледяной», с суффиксальным ударением, как дневное (сейчас — дневное).
22. Хлад — «холод», старославянское неполногласие, используемое как поэтическая вольность, дающая выигрыш в один слог.
23. Древес — «деревьев». Старая форма основы с суффиксом -ее- во множественном числе, подобная словам небес, чудес. В XVIII—XIX вв. является частой грамматической приметой поэтического языка. Употреблена здесь для рифмовки со словом небес.
Начинаем читать XV строфу первой главы «Евгения Онегина» и останавливаемся в недоумении:
Бывало, он еще в постеле:
К нему записочки несут.
В постеле. Так и напечатано с е на конце слова вместо ожидаемого по правилам орфографии и. Что это? Опечатка?
Как показывают все существующие авторитетные издания А. С. Пушкина, — нет, не опечатка. Написание в постеле точно передает подлинный пушкинский текст.
Тогда что же это такое? Может быть, поэт здесь воплотил свое шутливое кредо: «Как уст румяных без улыбки, Без грамматической ошибки Я русской речи не терплю» — и нарочно «изобразил» е на месте правильного и? Или он не знал правил правописания? Ни то, ни другое.
Все у Пушкина здесь правильно. И буква е стоит на месте единственно возможной по правописным канонам буквы е. В чем же тогда загвоздка? Все объясняется очень просто. В пушкинское время это слово относилось не к третьему, а к первому склонению существительных женского рода и звучало (а значит, и писалось) постеля, склоняясь точно так же, как слова земля (в земле), пустыня (в пустыне) и т. п.
Конечно, в целом грамматика русского литературного языка со времен Пушкина особых изменений не пережила, но свои черточки все же имеет. В частности, это касается и иного оформления ныне существующего существительного (и с точки зрения склонения, и в плане рода, и по отношению к роду и склонению одновременно, и с точки зрения основы и, следовательно, окончания).
Вы уже познакомились с одной из характерных черт русской поэзии первой половины XIX в.: довольно большим количеством перифраз самого различного характера. Вместо прямого названия какого-либо предмета или явления поэт зачастую прибегает к его описанию. Это выражается в том, что там, где мы могли бы обойтись словом, в стихотворном произведении возникают целые словесные сообщества, содержащие обязательно какой-то яркий и примечательный признак обозначаемой реалии. Вот несколько перифраз из произведений А. С. Пушкина. Выделите и переведите их на современный язык сначала сами. Затем узнаете, насколько успешно вы это сделали, из ответов.
Прости мне, северный Орфей, Что в повести моей забавной Теперь вослед тебе лечу.
(«Руслан и Людмила») Она почила вечным сном. {Там же) «Мой друг, — ответствовал рыбак, — Душе наскучил бранной славы Пустой и гибельный призрак.
(Там же) Забытый светом и молвою, Далече от брегов Невы, Теперь я вижу пред собою Кавказа гордые главы.
(Там же) Приветствую тебя, пустынный уголок, Приют спокойствия, трудов и вдохновенья, Где льется дней моих невидимый поток На лоне счастья и забвенья.
(«Деревня») И вы забыты мной, изменницы младые, Подруги тайные моей весны златыя.
(«Погасло дневное светило...») Я предаюсь своим мечтам... («Брожу ли я вдоль улиц шумных...») Мы все сойдем под вечны своды.
(Там же) Мой путь уныл. Сулит мне труд и горе Грядущего волнуемое море.
(«Элегия») Пока не прилетит Морфей. («Евгений Онегин») Когда ленивый мрак Покроет томны очи. («Городок») Иль думы долгие в душе моей питаю.
(«Осень») Улыбкою ясною природа Сквозь сон встречает утро года. («Евгений Онегин») Быть может, в Лете не потонет Строфа, слагаемая мной.
(Там же) Усталый, с лирою я прекращаю спор. («Зима. Что делать нам в деревне?..»)
Подведем итоги и посмотрим ответы. В приведенных отрывках содержатся следующие перифразы:
Северный Орфей — «Жуковский», вослед (тебе) лечу — «(тебе) подражаю», почила вечным сном — «умерла», душе наскучил бранной славы Пустой и гибельный призрак — «мне надоело воевать», (далече) от брегов Невы — «(далеко) от Петербурга», (Кавказа) гордые главы — «горы (Кавказа)», пустынный уголок, приют спокойствия, трудов и вдохновенья — «деревня», где льется дней моих невидимый поток — «где я живу», на лоне счастья и забвенья — «счастливый и забытый», (моей) весны златыя — «(моей) молодости», (я) предаюсь своим мечтам — «(я) мечтаю», сойдем под вечны своды — «умрем», грядущего волнуемое море — «будущая жизнь», (пока) не прилетит Морфей — «(пока) не уснет», Когда ленивый мрак Покроет томны очи — «когда уснет», Иль думы долгие в душе моей питаю — «или долго думаю», (встречает) утро года — «(встречает) весну», (усталый), с лирою я прекращаю спор — «(усталый), я перестаю писать».
Не правда ли, более чем странным и даже диким будет предложение Приходи вчера. Оно может звучать даже как оскорбление. Еще бы: приглашать прийти в то время, которое уже прошло. Вы скажете, что так не говорят, что это нелепо и нелогично. И будете в общем правы. И все-таки, представьте себе, что-то подобное под музыку Дунаевского в течение довольно долгого времени пели. Я имею в виду песню из кинофильма «Волга-Волга» на слова Волже-нина. Вот эти строчки: Вы не обращали на них внимания? А напрасно. Ведь первая строчка приведенного четверостишия буквально значит «приходи, любимый, вчера вечером». Поэт здесь неверно с точки зрения существующих в литературном языке норм приписал слову вечор такое значение, которого у него в русском литературном языке никогда не было и которое ему не свойственно и сейчас. Наречие вечор он наградил значением «вечером». Неправильность употребления слова вечор Вол-жениным становится ясной, как только мы вспоминаем Пушкина:
Вечор, ты помнишь, вьюга злилась, На мутном небе мгла носилась; Луна, как бледное пятно, Сквозь тучи мрачные желтела, И ты печальная сидела — А нынче... погляди в окно...
(«Зимнее утро»);
О пташка ранняя моя! Вечор уж как боялась я! Да, слава Богу, ты здорова! Тоски ночной и следу нет, Лицо твое как маков цвет.
{«Евгений Онегин», гл. 3);
Во-первых, он уж был неправ, Что над любовью робкой, нежной Так подшутил вечор небрежно.
(«Евгений Онегин», гл. 6);
«Зачем вечор так рано скрылись?» — Был первый Оленькин вопрос.
(«Евгений Онегин», гл. 6).
Во всех этих контекстах слово вечор значит «вчера вечером» . Но это лишь одна сторона медали. Дело в том, что сложное двухкомпонентное значение, как показывает история русского языка, могло у наречия вечор распадаться и распадалось, становясь простым. Так возникло у слова вечор «одно-компонентное» значение «вчера». Его отмечает уже В. Даль: «Вечор... вчера вечером, по полудни; ино значит вообще вчера» (Толковый словарь живого великорусского языка). Оно было принято и в литературном языке. Однако сжатие двух-компонентного значения «вчера вечером» у слова вечор могло осуществляться и происходило также и другим путем. Слово вечор начинало выполнять роль второго компонента своей семантики и получало значение «вечером». Правда, это семантическое преобразование у нашего наречия протекало лишь в диалектах и ими ограничилось, но так все-таки было. Академическим «Словарем русских народных говоров» (Л., 1969. Вып. 4) значение «вечером» у слова вечор отмечается для целого ряда русских диалектов (нижегородских, симбирских, владимирских, московских, новгородских, курских, тульских и др.).
И вот этот факт заставляет несколько иначе оценивать промах Во л женина, если хотите, отнестись к его ошибке в словоупотреблении более снисходительно. В его фразе приходи вечор, любимый следует видеть в первую очередь родимые пятна диалектной речи (от этого, конечно, языковая погрешность не перестает быть погрешностью), а возможно — прямое и не совсем удачное заимствование из народной песни:
Да взойди, взойди ты, солнце красное! Да приди, приди, заудалой молодчик, вечор до меня! {Словарь русских народных говоров)
Таким образом, волженинское предложение Приходи вечор, любимый в значении «приходи, любимый, вчера вечером» нелепо лишь в русском литературном языке. С точки зрения носителей целого ряда русских диалектов оно является вполне нормальным и содержит «безобманное» приглашение любимому приходить вечером на свидание.
Разобранный нами случай показывает, как важно осмотрительно и осторожно подходить к нормативным оценкам того или иного словоупотребления (особенно у поэтов и писателей), учитывая факты и литературной речи, и народных говоров. Имея в виду строчку Волженина, можно сказать, что значение «вечером» для слова вечор им не изобретено (оно есть в диалектах), но употреблено им наречие вечор все же неверно. В художественном произведении — и особенно в поэзии — всякий диалектизм должен быть мотивирован определенными художественно-изобразительными, эстетическими, целями. А как раз этого здесь у поэта и не наблюдается. В заключение вернемся к начальным словам заметки, к предложению Приходи вчера. Парадоксально, но это тем не менее так. В фольклоре с таким оксюморонным, алогично-каламбурным предложением мы можем встретиться запросто. Оно, кстати, отмечается В. Далем в качестве «кусочка» заговора от лихорадки: «Дома нет, приходи вчера». Здесь оно правильно и вполне на месте. Действительно, пусть болезни приходят вчера.
Слово хрипун в современном повседневном употреблении не вызывает у нас ни любопытства, ни вопросов. Это существительное представляет собой рядовое образование на -ун, значение которого целиком и полностью складывается из его корня и следующего за ним суффикса. В этом отношении оно однотипно словам болтун, ворчун, крикун, свистун, сопун, хвастун, шаркун и т. п.
Хрипун — человек с хриплым, сдавленным, сиплым голосом, человек, который, говоря, хрипит. Но, как говорится, хрипун хрипуну рознь. Обращаясь к художественным текстам прошлого, мы рискуем встретиться и с таким словом хрипун, которое может поставить нас в тупик. Оно не является совершенно чужим нашему существительному хрипун. В определенной мере оно выступает как родственное ему. И тем не менее ввести нас в грех (в старом значении этого слова — «в ошибку», ср. погрешность) вполне способно. Дело в том, что семантика старого слова хрипун как лексической единицы XIX в. в определенной социальной сфере была значительно уже и конкретней, хотя и строилась на сумме значений составляющих его морфем. Там оно тоже обозначало хрипуна, но не хрипуна вообще, а совершенно определенного.
При чтении художественных произведений об этом надо помнить, иначе отрывки с этим словом будут восприняты неверно.
Обратимся к соответствующим контекстам.
У Грибоедова в комедии «Горе от ума» слово хрипун попадается нам в меткой и язвительной характеристике Чацким Скалозуба: Хрипун, удавленник, фагот, Созвездие маневров и мазурки. Первая строчка этой оценки Скалозуба как личности состоит из трех однородных членов синонимического ряда, характеризующих его, на первый взгляд, лишь по свойственной ему манере говорить (хрипун, удавленник, фагот — человек с хриплым, сдавленным, сипло-басовитым, как у фагота, голосом). Но в действительности здесь перед нами и морально-этическая характеристика Скалозуба как офицера-фанфарона, духовно убогого хвастуна и щеголя. Чтобы это почувствовать, надо знать, что в данном случае Грибоедов употребил слово хрипун не в общенародном — известном и сейчас — значении, а в устаревшем арготическом значении, бытовавшем в XIX в. в среде военных.
Это особое значение слова хрипун «офицер-фанфарон», несомненно, появилось под влиянием корневого хрип, в речи военных получившего семантику «хвастовство, соединенное с высокомерием и выражаемое насильственной хриплостью голоса». Свидетельство об этом поэта П. Вяземского приводится Г. О. Винокуром уже в статье «Горе от ума» как памятник русской художественной речи» (уч. зап. МГУ. Труды кафедры русского языка. 1948. Вып. 128. Кн. 1).
Таким образом, в устах Чацкого хрипун, удавленник, фагот по отношению к Скалозубу значило «офицер-фанфарон, высокомерный хвастун и щеголь с манерой говорить нарочито сиплым, хриплым, басовитым голосом».
Ту же семантику оно имеет и у Чехова в рассказе «Ионыч». Вспомните «жалостные» слова Старцева Екатерине Ивановне во время их встречи после четырехлетней разлуки, когда «ему вдруг стало грустно и жаль прошлого» «и уже хотелось говорить, жаловаться на жизнь...»:
— Эх! — сказал он со вздохом. — Вы вот спрашиваете, как я поживаю. Как мы поживаем тут? Да никак. Старимся, полнеем, опускаемся. День да ночь — сутки прочь, жизнь проходит тускло, без впечатлений, без мыслей... Днем нажива, а вечером клуб, общество картежников, алкоголиков, хрипунов, которых я терпеть не могу. Что хорошего?
Здесь тоже слово хрипун, что и у Грибоедова, и называет им Старцев тех же скалозубов, только конца XIX в.
Вы, конечно, помните строчки в начале замечательного стихотворения Н. А. Некрасова «Железная дорога»:
Славная осень! Морозные ночи,
Ясные тихие дни...
Нет безобразья в природе! И кочи,
И моховые болота, и пни —
Все хорошо под сиянием лунным,
Всюду родимую Русь узнаю...
Прозрачны и просты слова, без каких-либо красивых сравнений и метафор, но зато какие удивительно трогательные и бодрые. Однако все ли до капельки понятно нам в этих шести строках? Всмотритесь в них, и ваше внимание привлечет прежде всего слово кочи. И понятно: сейчас его в литературном языке нет. Вместо него в нем употребляется производное кочки. Впрочем, и во времена Некрасова существительного кочи в литературной речи не было. В стихах поэта это один из многочисленных диалектизмов родного говора. В отличие от практики И. С. Тургенева диалектизмы употребляются у Некрасова по-толстовски, без толкований и оговорок, и поэтому иногда серьезно влияют на понимание текста (см. заметку «Трудные строки "Кому на Руси жить хорошо"»).
Но это не все. В приведенных строчках есть еще одно слово, языковая «особинка» которого невооруженным глазом не видна, особенно если стихотворение читается залпом. Таким словом является существительное безобразье как антоним слову красота. В настоящее время значение «некрасивость, уродство» не принадлежит уже — в отличие от значения производного от него прилагательного безобразный — к актуальным, оно ушло на периферию нашего языкового сознания. Частотно и подлинно современно оно сейчас лишь в значениях «возмутительное явление, отвратительный поступок» или, если слово безобразие выступает в роли сказуемого, «возмутительно, отвратительно».
Заглавие этой заметки состоит из соединенных союзом и синонимических вводных слов небось и наверное. Последние употребляются сейчас в качестве лексических единиц, выражающих разную степень предположения, и передают большую или меньшую степень уверенности в достоверности того, о чем говорится в основной части предложения. Таким образом, в современном русском литературном языке они играют ту же роль, что и слова вероятно, очевидно, по-видимому и им подобные. Но было бы неверным считать обозначенное семантическое «амплуа» у небось и наверное извечным и единственным. Чтобы убедиться в этом, достаточно обратиться к художественной литературе XIX в. Далеко за примерами ходить не надо. Обратимся к главе I («Поп») первой части поэмы Н. А. Некрасова «Кому на Руси жить хорошо». Вспомните первые слова Луки, обращенные к попу:
Уж день клонился к вечеру, Идут путем-дорогою, Навстречу едет поп. Крестьяне сняли шапочки, Низенько поклонилися, Повыстроились в ряд И мерину саврасому Загородили путь. Священник поднял голову, Глядел, глазами спрашивал: Чего они хотят? — Небось/ Мы не грабители! — Сказал попу Лука.
Ведь слово небось у Луки совсем не то, к которому мы привыкли в своем речевом обиходе.
Фраза вероятно (очевидно, по-видимому и т. д.) мы не грабители в описываемой поэтом ситуации бессмысленна и невозможна. Лука употребляет здесь слово небось в его, так сказать, первобытном, исконном значении — «Не бойся!».
«Не бойся! Мы не грабители!» — вот что сказал Лука попу, когда крестьяне загородили ему дорогу. Значение «Не бойся!» у слова небось в разбираемом месте «Кому на Руси жить хорошо» позволяет воочию увидеть его происхождение. С этимологической точки зрения слово небось — через промежуточное звено небойсь! (ср. готовъсь!) — восходит, действительно, к словосочетанию Не бойся!
Задержимся еще некоторое время на слове небось. Но для этого нужно прочитать следующую сразу же за разобранным предложением авторскую характеристику Луки. Она дается в скобках:
— Небось! Мы не грабители! —
Сказал попу Лука.
(Лука — мужик присадистый,
С широкой бородищею,
Упрям, речист и глуп.
Лука похож на мельницу:
Одним не птица мельница,
Что, как ни машет крыльями,
Небось не полетит.)
В последней из приведенных строк перед нами опять слово небось. И опять (вы это чувствуете?) по значению совсем не то, которое свойственно современному языку. И более того: оно ему прямо противоположно! Ведь если сейчас небось значит «вероятно, возможно, наверное», то в некрасовском контексте оно имеет значение «наверняка». Слово вероятной возможности здесь предстает перед нами как слово категорического утверждения. Если касаться «субординации» выявленных у слова небось значений (устаревших «Не бойся!» и «наверняка» и современного «наверное»), то придется сказать, что последнее является самым молодым и возникло из значения «наверняка» (!) так же, как значение «наверняка» — из значения «Не бойся!». Возникновение у слова энантиосемии, т. е. прямо противоположных значений, — явление хотя и любопытное, но довольно частое и закономерное (ср. честить «оказывать честь» и честить «ругать», просмотреть «проглядеть от начала до конца» и просмотреть «не увидеть», задуть домну «зажечь» и задуть свечу «погасить» и т. д.).
И одним из ярких примеров этого является второй герой нашей заметки — вводное слово наверное как общеупотребительный межстилевой синоним просторечного небось.
Оно пережило ту же судьбу и было синонимом последнего также и в значении «наверняка». Что это так, свидетельствует текст той же главы «Кому на Руси жить хорошо». Обратимся к монологу попа о поповском богатстве:
Во время недалекое Империя Российская Дворянскими усадьбами Была полным-полна. И жили там помещики, Владельцы именитые, Каких теперь уж нет!.. Прихода не чуждалися: У нас они венчалися, У нас крестили детушек, К нам приходили каяться, Мы отпевали их. А если и случалося, Что жил помещик в городе, Так умирать наверное В деревню приезжал.
Здесь Так умирать наверное в деревню приезжал переводится на современный язык не иначе как «Так умирать наверняка приезжал в деревню».
Заметим, что это утвердительное значение у ныне предположительного наверное является не менее обоснованным и закономерным, нежели у небось. Ведь слово наверное в конечном счете идет из фразеологического оборота картежного арго идти на верную взятку, затем идти на верную (т. е. идти наверняка). Сочетание слов на верную слилось в слово наверную, а последнее — подвергшись аналогическому воздействию выражения верное дело — превратилось в наверное.
В пунктуационном плане эти скобки самые что ни на есть заурядные. В полном соответствии с правилами они выделяют из последовательного повествования вставное предложение с характерной для Пушкина присоединительной конструкцией:
(Люблю я дружеские враки И дружеский бокал вина Порою той, что названа Пора меж волка и собаки, А почему, не вижу я.)
И не о них пойдет речь. Вглядимся попристальнее в то, что поэт нам мимоходом сообщает в этих скобках, и тогда станет ясно, что настоящее содержание этой пушкинской вставки может оказаться за скобками нашего сознания, если мы не вырвемся из плена современного русского языка и не будем внимательно читать текст. В самом деле, разве не является странным в первой строчке процитированного отрывка слово враки? Ведь существительное враки сейчас значит «вздор, ложь» и, кстати, что не отмечено С. И. Ожеговым, употребляется преимущественно в синтаксически обусловленном значении (ср. слова загляденье, осел, лапочка — по отношению к человеку и т. д.).
Неужели Пушкин любил ложь или чушь друзей? Конечно, нет. В разбираемом контексте слово враки значит «разговоры». Оно было образовано от глагола врать «говорить» (ср. в «Капитанской дочке»: «Полно врать пустяки») с помощью суффикса -к(а) так же, как драка — от драться. (Позднее наше слово потеряло форму единственного числа и стало pluralia tantum.) Таким образом, строчка Люблю я дружеские враки значит «Люблю я дружеские разговоры, люблю поговорить с друзьями».
А далее поэт сообщает время, когда он любил поговорить за бокалом вина с друзьями. Это «пора меж волка и собаки». Что же это за время суток? Косвенно проливает на это свет предшествующая скобкам строка «Вечерняя находит мгла...». Но о точном значении выражения пора меж волка и собаки мы узнаем только тогда, когда обращаемся к французскому языку и его перифрастической (такой нередкой у Пушкина: «Мне галлицизмы будут милы, Как ранней юности грехи, Как Богдановича стихи») фразеологии. Меж волка и собаки является неточной калькой — с перестановкой компонентов — французского выражения entre chien et loup, обозначающего сумерки. Точную кальку меж собаки и волка Пушкин переоформил в верификационных целях, для соблюдения размера.
Следует сказать также два слова об архаических формах слов собака и волк. После предлога меж они стоят в родительном падеже, а не в творительном. Сейчас эту временную по семантике перифразу, если бы она сохранилась в современном русском языке, мы произносили бы и писали как между собакой и волком.
Заметим, что «хронологические» перифразы французского происхождения встречаются у Пушкина в «Евгении Онегине» нередко: «Улыбкой ясною природа Сквозь сон встречает утро года» (утро года — весна); «Весны моей златые дни» (дни весны — молодость) и др.
В заключение ответим на недоуменный вопрос поэта «А почему, не вижу я...», касающийся происхождения этого фразеологического сращения в языке-источнике. По мнению А. Г. Назаряна, оборот entre chien et loup буквально значит «время суток, когда нельзя отличить собаку от волка» (Почему так говорят по-французски. М., 1968. С. 162).