В произведениях С. Есенина — в зависимости от их темы и жанра — мы находим причудливое слияние фактов живой разговорной речи (не исключая большую струю диалектизмов) с явлениями традиционно-поэтического языка пушкинской эпохи, в частности даже прямое использование образов и строительного материала самого Пушкина.
Например, Пушкин явственно слышится у С. Есенина в стихотворении «Издатель славный. В этой книге...», где им используется пушкинская строка из «Медного всадника» (ср.: «Коммуной вздыбленную Русь» (Есенин) и «Россию поднял на дыбы» (Пушкин).
Заметим, что подобное обращение к русской классике встречается и у В. Маяковского, ср.: «Но как испепеляюще слов этих жжение» (Маяковский) и «Глаголом жги сердца людей» (Пушкин), «В наших жилах кровь, а не водица» (Маяковский) и «Понять меня, я знаю, вам легко, ведь в ваших жилах — кровь, не молоко» (Лермонтов) и т. д.
Это обстоятельство следует отметить особо, поскольку оно свидетельствует о прекрасном литературном образовании поэта. А ведь долго бытовало мнение о том, что стихи С. Есенина не имели прямой, непосредственной связи с литературой.
Между тем в произведениях поэта немало и элегических, и одических слов русской поэзии первой четверти XIX в., и поэтических вольностей. В его стихах являются нередкими слова и обороты типа: певец — «поэт», Пегас, куща, сень — «тень», час — «время», муза, длани — «ладони», багрец, лик — «лицо», уста — «губы», одруги игрищ и забав, лазурь, врата — «ворота», бег светил, час прощальный, персты — «пальцы», пригвождены, ко древу, вежды, нежить, брега — «берега», дщерь, златиться, узреть — «увидеть», бразды — «борозды», дол — долина, нощь («Нощь и поле, и крик петухов...»), ладья — «лодка», сонм прободающие — «пронзающие», твердь, упование, страж — «сторож», нетленные, очи, кровля, сие, худые телеса, выя — «шея» (слова шея и выя употребляются поэтом рядом в стихотворении «Мир таинственный, мир мой древний...») и т. д.
В его произведениях мы встречаемся и с различными вер-сификационно обусловленными поэтическими вольностями, дающими выигрыш в размере или рифмовке.
В качестве таких можно указать полногласные и неполногласные формы, например: берег — брег, середина — среда, ворог — враг, голос — глас (ср.: «На золотой повети гнездится вешний гром», и чуть далее «На нивы златые пролей волоса» в «Октиохе», «Протянусь до незримого города...», и чуть ниже «Обещаю вам град Инонию» в «Инонии» и т. д.), вокализованную форму глагола возлететь («Суждено мне изначально возлететь в ночную тьму...» в стихотворении «Там, где вечно дремлет тайна...»), формы крыл, плечьми, облак, произношение е в звездный и звездами, нощь вместо ночь и т. д.
Но за мир твой, с выси звездной, В тот покой, где спит гроза, В две луны зажгу над бездной Незакатные глаза. («Там, где вечно дремлет тайна...»)
Звездами золотые копытца Скатятся, взбороздив нощь. И опять замелькает спицами Над чулком ее черным дождь. («Инония»)
К таким же фактам поэтических вольностей XX в. относится употребление С. Есениным и пары поэт и пиит.
Разбуди меня завтра рано, Засвети в нашей горнице свет. Говорят, что я скоро стану Знаменитый русский поэт. («Разбуди меня завтра рано...»)
В «Руси советской» мы встречаем, с одной стороны, форму пиит:
И это я!
Я, гражданин села,
Которое лишь тем и будет знаменито,
Что здесь когда-то баба родила
Российского скандального пиита.
А с другой стороны, форму поэт:
Но и тогда,
Когда во всей планете
Пройдет вражда племен,
Исчезнет ложь и грусть, —
Я буду воспевать
Всем существом в поэте
Шестую часть земли
С названьем кратким «Русь».
Никакой добавочной стилистической окраски, «шутливости или иронии», которая — по 4-томному «Словарю русского языка» (под ред. А. П. Евгеньевой. М., 1984) — свойственна слову пиит, рифмующемуся в приведенном отрывке со словом знаменит, в тексте из «Руси советской» нет. Слово пиит здесь чисто версификационно. Вполне возможно, что его появление в «произведении» навеяно пушкинским словоупотреблением «И славен буду я, доколь в подлунном мире Жив будет хоть один пиит» из его исповеди-завещания «Я памятник себе воздвиг нерукотворный...». Ведь и С. Есенин говорит, если выражаться словами В. Маяковского, о «месте поэта в рабочем строю»:
...быть поэтом — это значит то же, Если правды жизни не нарушить, Рубцевать себя по нежной коже, Кровью чувств ласкать чужие души.
Читая Пушкина, мы должны, как об этом уже говорилось, постоянно помнить, что многие слова у него выступают в таком семантическом амплуа, которое им сейчас уже несвойственно.
К перечисленным в предыдущей главке можно отнести также и слово вдруг, которое в ряде контекстов обозначает у поэта «сразу, одновременно, вместе». Однако это вовсе не значит, что у Пушкина не встречается и наше вдруг «внезапно, неожиданно». Оно тоже может у него быть. И определить, какое перед нами вдруг (а оно имеет и третье значение — «тотчас, немедленно»), можно, только внимательно и беспристрастно читая соответствующий отрывок. Таким образом, вопрос: «А вдруг не то вдруг!» — не является праздным и должен учитываться.
К чему приводит забвение его, покажем сейчас на конкретном примере.
В предисловии к роману А. С. Пушкина «Евгений Онегин» в «Народной библиотеке» (М.: Худож. лит., 1966. С. 8—9) у П. Антокольского неверное толкование слова вдруг выступает даже в роли одного из аргументов его концепции о трагической сложности в работе Пушкина над романом и окончательности текста последнего. Но дадим слово П. Антокольскому: «Перед нами трагедия самого Пушкина: горестно осознанная им необходимость кончить роман по-иному, чем он был задуман. Отсюда естественный вопрос: является ли находящийся уже более ста лет перед русскими читателями текст окончательно завершенным созданием Пушкина? Или он был компромиссом для автора? На этот счет не может быть никаких сомнений. Сколько бы страданий ни стоило Пушкину сожжение десятой главы и уничтожение восьмой, все равно решение проститься с героем и романом, которое с такой силой звучит в последних строфах и с такой силой закреплено в памяти и в сознании поколений русских читателей, — это решение Пушкина было твердым и безоглядно смелым! Недаром поэт приравнивает его к прощанию с жизнью, к ранней гибели:
Блажен, кто праздник жизни рано
Оставил, не допив до дна
Бокала полного вина,
Кто не дочел ее романа
И вдруг умел расстаться с ним,
Как я с Онегиным моим.
Вдруг — в словаре Пушкина это значит быстро, без проволочек, безжалостно отдавая себе отчет в безвозвратности расставания. В этом — весь Пушкин».
Лингвистический анализ и замедленное чтение пушкинского произведения выявляют, что П. Антокольский здесь выдает за существующее желаемое. Слово вдруг в приводимом отрывке не имеет семантики «быстро, без проволочек, безжалостно отдавая себе отчет в безвозвратности расставания». Как оно не обладает и никогда не обладало такой семантикой и в современном обиходном языке. Значение «скоро, не думавши», отмечаемое наряду с другими у слова вдруг уже в словаре Геснера 1767 г., совершенно исключает момент раздумья, без которого отдавать себе отчет в чем-либо просто немыслимо.
Расширенное рассмотрение отрывка, помещение его в больший контекст совершенно определенно говорит нам (тут надо иметь в виду также и излюбленные Пушкиным стилистические приемы всяких неожиданных поворотов), что слово вдруг употребляется в заключительной строфе «Евгения Онегина» в самом обычном и родном для нас значении «внезапно, неожиданно».
Об этом говорит не только его непосредственное словесное окружение (в котором «роман» жизни и внезапно ушедшие из нее обдуманно и прихотливо сравниваются со стихотворным романом и Евгением Онегиным), но — может быть, в еще большей мере — и XLVIII строфа, с ее причудливым и внезапным сюжетным «сгибом», следующим за признанием-отказом Татьяны:
Она ушла. Стоит Евгений,
Как будто громом поражен.
В какую бурю ощущений
Теперь он сердцем погружен!
Но шпор внезапный звон раздался,
И муж Татьяны показался,
И здесь героя моего,
В минуту, злую для него,
Читатель, мы теперь оставим,
Надолго... навсегда.
Нет сомнений и в том, что Пушкин кончил роман так, как он хотел, а не так, как ему диктовала «горестно осознанная необходимость», кончил в том же ключе, в каком все время его писал: не быстро (более семи лет!), не спеша, легко и свободно, но с изумляющими своей неожиданностью поворотами.
Вообще в «Евгении Онегине» слово вдруг чаще всего выступает в современном значении:
Вдруг получил он в самом деле От управителя доклад... (гл. 1);
Вдруг увидя
Младой двурогий лик луны
На небе с левой стороны,
Она дрожала и бледнела (гл. 5);
Вдруг меж дерев шалаш убогой... (гл. 5);
Вдруг изменилось все кругом... (гл. 
и т. д.
Но встречается в романе и иное вдруг, равное словам немедленно, сразу. Вот примеры из пятой главы:
Мое! — сказал Евгений грозно, И шайка вся сокрылась вдруг...
И скачет. Пистолетов пара, Две пули — больше ничего — Вдруг разрешат судьбу его.
Между прочим, это слово вдруг в какой-то степени причаст-но и близко выражению будь друг. Не верите? И тем не менее доля правды в только что сказанном есть: фразеологизм будь друг возник в результате аббревиации, т. е. сокращения, более полной и рифмованной формы: Будь друг, да не вдруг (т. е. Будь другом, да не сразу). Такая поговорка отмечается еще в «Толковом словаре...» В. Даля.
Читаем повесть «Невский проспект» и вместе с Н. В. Гоголем совершаем экскурсию по Невскому проспекту, «всемогущему Невскому проспекту», этой «всеобщей коммуникации Петербурга». Самые разнообразные и удивительные картины рисует нам писатель. На третьей странице наше внимание невольно останавливают две фразы, в которых дается описание внешности и одежды различных прохожих. Уж очень странны — с точки зрения нашей смысловой системы — встречающиеся здесь сочетания слов с существительным галстук. Вот они: «В это время, что бы вы на себя ни надели, хотя бы даже вместо шляпы картуз был у вас на голове, хотя бы воротнички слишком далеко высунулись из вашего галстука, — никто этого не заметит»; «Вы здесь встретите бакенбарды единственные, пропущенные с необыкновенным и изумительным искусством под галстук, бакенбарды бархатные, атласные, черные, как соболь или уголь...»
Действительно, как могут высунуться из галстука воротнички? В самом деле, как можно («с необыкновенным и изумительным искусством»!) пропустить под галстук бакенбарды? Ведь галстук завязывается и лежит под воротником рубахи! Может быть, это какая-то словесная нелепица у Гоголя?
Ничего подобного. Все у него правильно. А вводит нас в заблуждение... современный ленточный галстук, который сейчас носим мы. Фактически галстук, о котором пишет здесь Гоголь, весьма отдаленно напоминает наш и галстуком в нашем представлении не является.
Ленточные галстуки современного типа появляются только в 60-е гг. XIX в. Во времена Гоголя, как и вообще в первой половине XIX в., галстук представлял собой шейный платок, своеобразную деталь костюма в виде косынки или шарфа вокруг шеи.
В 17-томном академическом «Словаре современного русского литературного языка» в качестве иллюстрации употребления слова галстук в современном значении приводится пример из романа И. А. Гончарова «Обломов»: «Обломов всегда ходил дома без галстуха и без жилета, потому что любил простор и приволье» (часть I, глава 1). Пример приводится неверно, так как первая часть романа писалась в 1846—1849 гг. Наше слово называет у И. А. Гончарова так же, как и в романе «Обрыв» («Уже сели за стол, когда пришел Николай Васильевич, одетый в коротенький сюртук, с безукоризненно завязанным галстухом...»), галстук «платкового» типа и имеет тем самым старое значение — «шейный платок». О шейном платке говорится, естественно, в романах М. Ю. Лермонтова «Княгиня Лиговская» («Дипломат вынул из-за галстуха лорнет, прищурился, наводил его в разных направлениях на темный холст и заключил тем, что это, должно быть, копия с Рембрандта или Мюрилла») и И. С. Тургенева «Отцы и дети» («...В это мгновение вошел в гостиную человек среднего роста, одетый в темный английский сьют (костюм. — Н. Ш.)9 модный низенький галс тух и лаковые полусапожки»). Ведь эти романы создавались соответственно в 1836—1838 гг. и в 1860— 1861 гг. Между прочим, в таком же значении слово галстук приводится и в «Толковом словаре...» В. И. Даля. Вы, наверное, обратили уже внимание, что в приведенных примерах из романов Гончарова, Лермонтова и Тургенева — в отличие от Гоголя — наше слово пишется (а значит, и произносится) с х — галстух. Наряду с галстук, эту форму как параллельную указывает и В. И. Даль. Обе формы встречаются и у Пушкина, и у всех названных писателей. Ныне уже устаревшая форма галстух для рассматриваемого слова является первоначальной и, более того, этимологически абсолютно правильной, поскольку данное существительное было заимствовано (в XVIII в.) из немецкого языка. Оно точно передает немецкое Halstuch не только в фонетическом отношении, но и в смысловом (Halstuch является сложением слов Hals — «шея» и Tuch — «платок»).
Современное слово галстук с к на. конце появилось (как и фартук < нем. Vortuch — «передник»; vor — «перед», Tuch — «платок») в результате контаминации различных вариантов этого заимствования (ср. употреблявшуюся в конце XVIII в. форму галздук голландского происхождения).
Приведем еще один очень интересный пример из романа «Дворянское гнездо» И. С. Тургенева, где Гедеоновский выступает перед нами сразу в... двух галстуках: «Вошел человек высокого роста, в опрятном сюртуке, коротеньких панталонах, серых замшевых перчатках и двух галстуках — одном черном сверху, другом белом снизу».
В XIX в. наряду со словом галстук в том же старом значении «шейный платок» широко употребляется также и фразеологический оборот шейный платок, который является такой же калькой (т. е. точным переводом по частям слова) соответствующего немецкого слова, как фразеологизмы типа детский сад (< Kindergarten — Kinder — «дети», Garten — «сад») и т. п.
Так, у И. С. Тургенева в романе «Дворянское гнездо» читаем: «Он надел коротенький табачного цвета фрак с острым хвостиком, туго затянул свой шейный платок и беспрестанно откашливался и сторонился с приятным и приветливым видом».
В повести К. М. Станюковича «Севастопольский мальчик» мы встречаем пример употребления выражения шейный платок — «галстук косыночного или «шарфного» типа» еще более интересный: как и у Гоголя, в этом предложении говорится о галстуке и выступающих из-под него (!) воротничках: «Он (Нахимов. — Н. Ш.) был в потертом сюртуке с адмиральскими эполетами, с большим белым георгиевским крестом на шее. Из-под черного шейного платка белели «лиселя», как называли черноморские моряки воротнички сорочки, которые выставляли, несмотря на строгую форму николаевского времени, запрещавшую показывать воротнички».
Задание 1. Попытайтесь определить, как — в результате словообразования или посредством единого акта словопроизводства — возникли следующие далее слова. Если они образованы каким-либо способом словопроизводства, укажите, каким именно.
Здравомыслящий, зернохранилище, столпотворение, перегибать, зубоскал, заблагорассудится, сногсшибательный, по-братски, чуть-чуть, до упаду, тотчас, вековечный, зимой (не летом), столовая, цимлянское, скоростной, скоропортящийся, долгожданный, долгорукий, надомница.
Задание 2. Определите, в результате какого типа словопроизводства — прямого или обратного — появились слова дояр, доярка, вдохновение, вдохновить, пускать, фляжка.
При решении используйте «Школьный этимологический словарь русского языка: Происхождение слов» Н. М. Шанского и Т. А. Бобровой (3-е изд. М.: Дрофа, 2000).
Задание 3. Поясните, как были образованы слова каша, винегрет, окрошка — в значении «путаница, мешанина»; страшно, жутко, ужасно — в значении «очень»; море, река, потоки (слев) — в значении «очень много».
Задание 4. Укажите, каким морфологическим способом словопроизводства образованы следующие слова.
Белочка, лампочка, понаговорить, запуск, разливать, СМИ, телешоу, плащ-палатка, садовод, половодье, треволнение, суглинок, досрочный, солнцезащитный, распад, подстаканник, шапка-ушанка, взрыв, спец, неуд, литературоведение, водопроводчик, головокружение, путь-дорога, аморально, распродажа, выпускница, тошнотворный, РАН, ваучеризация, забытый.
Задание 5. Определите, какие слова образованы с помощью циркумфикса, а какие — суффикса или приставки.
Пришкольный, непромокаемый, выдвиженец, обеспокоить, обессилеть, соразмерность, соискательница, по-человечески, срезаться, сработаться, выработка, выбросить, вжиться, повернуться, непроходимый, переоформить, прикарманить, прилечь, побережье.
Задание 6. Установите, к какой разновидности слов, образованных сложением, относятся следующие лексические единицы.
Снегопад, ГОСТ, СНГ, космовидение, диван-кровать, собес, зоосад, железнодорожный, ЧП, загс, вуз, руки-ноги, отец-мать, самбо, завуч, медсестра, водоснабжение, корпункт, сельскохозяйственный.
Задание 7. Определите, с помощью какого способа словопроизводства образованы данные слова.
Атомоход, головокружение, черноморец, редколесье, квартплата, лермонтовед, шагомер, орденоносец, кожимит, ТЭЦ, рация, игротека, космонавт, Каспий, блинная, волнообразный, обезболить, удаль, контра, боеголовка, обнадеживать, заинтересовать, многонациональный, зарубежье, НИИ, повзводно.
Задание 8. Определите, посредством суффикса или приставки образованы следующие слова.
Разбрасывать, рассердиться, аполитичный, пригород, приморье, вооружаться, безграмотный, неграмотный, поинтересоваться, погрузиться, безотказно.
Задание 9. Определите, на базе какого фразеологического оборота и как образованы данные ниже слова.
Заполярье, осадки, смотаться «убежать», неформал, де-мисезон, песок, электричка, осточертеть, взбелениться, перегибать, насобачиться.
Задание 10. Определите, по какой модели, как и на базе чего образованы приведенные ниже индивидуально-авторские неологизмы.
Я опьянен, я очарован. Короче — я огончарован (Пушкин); толкастика (Чехов); полуподлец, полуневежда (Пушкин); бездарь (Северянин); громокипящий (Тютчев); тарел (Вознесенский); русал (Нагибин); головотяп (Салтыков-Щедрин); нимф (Ильф и Петров); спаха (А. Белый).
Задание 11. Определите, каким способом словопроизводства созданы приведенные ниже неологизмы В. Маяковского.
Пошляпно, щен, бегня, бредь, калекши, косоного, прови-тязь, раздождиться, нянь, щекопузье, юбилеить, боксеровид-ный, вкресленный, гора-вулкан, жизнестроение, загранич-ник, зыч «сильный крик», легендарь «все легендарное» (со-бир.), ор «крик», плоскокрыший, работца, рай-страна, слово-пады, стихозы, стрезветъ, фырком, экспрессионер.
Ответы на этот каламбурный вопрос могут быть разными. И это будет зависеть от того, о чем мы говорим и соответственно о каких глаголах идет речь. Конечно, нельзя трогать (касаться), не трогая (не касаясь).
Но трогать (волноваться, вызывать сочувствие, сострадание), несомненно, можно и не трогая (не касаясь).
Вспомним хотя бы стилистическую игру слов писателя конца XVIII — начала XIX в. А. А. Шаховского в пьесе «Новый Стерн», в которой он высмеивает Карамзина и карамзин-ское словоупотребление. В этой пьесе в ответ на реплику сентиментального князя: «Добрая женщина, ты меня трогаешь!» — крестьянка отвечает: «Что ты, барин, перекрестись! Я до тебя и не дотронулась!»
Таким образом, все дело в том, какое трогать имеется в виду. Заметим, что трогать «касаться» и трогать «волновать, вызывать сочувствие, сострадание» представляют собой омонимы, одинаково звучащие слова, значения которых не находятся между собой в отношениях «прямое — переносное». Ведь значение «волновать, вызывать сочувствие, сострадание» как родственное значению «трогать» нами сейчас не осознается. Поэтому квалификация значения глагола трогать «волновать, вызывать сочувствие, сострадание» как переносного значения глагола трогать «касаться», которую мы находим в 17-томном «Словаре современного русского литературного языка», является неверной. Кстати, не были родственными эти значения и раньше. Об этом, в частности, свидетельствует происхождение глагола трогать «волновать, вызывать сочувствие, сострадание»: это перевод франц. toucher.
Что такое окно! Если обратиться к словарю, то мы в нем найдем такое определение этого предмета: «отверстие для света и воздуха в стене здания или стенке какого-либо транспортного устройства (поезда, парохода, самолета и т. д.)». Но всегда ли окно служило таким целям? Оказывается, не всегда. И об этом свидетельствует уже название этого предмета.
Окно — один из многочисленных примеров того, как из слов можно извлечь исторические данные. Ведь слова иногда говорят о называемом ими предмете не меньше, нежели археологические находки.
Зачем же делали окно раньше, в эпоху общеславянского языкового единства, т. е. тогда, когда это слово возникло как значимая единица? Об этом четко и определенно говорит его этимологический состав. Сейчас это слово имеет непроизводную основу (окно). Однако образовалось оно с помощью суффикса -н- (< ън) от существительного око, обозначающего глаз, орган зрения, то, с помощью чего мы видим. Следовательно, исходная структура слова говорит нам, что окно первоначально было не отверстием для света и воздуха, а служило другим целям: оно делалось (кстати, как свидетельствуют археологи, вначале из щели между бревнами сруба) для того, чтобы можно было наблюдать, видеть то, что происходит вне дома. Поэтому оно и уподоблялось оку, т. е. глазу.
Между прочим, позже для обозначения отверстия, посредством которого можно видеть, наблюдать за происходящим, русские использовали также и новое название органа зрения — слово глаз (ср. глазок «отверстие в дверях для наблюдения за кем- или чем-либо»).
Нечто подобное мы наблюдаем и в некоторых русских диалектах, где слово зенко «зрачок» (родственное поэтическому зеница, просторечному зенки «глаза») известно и в значении «окно, рама, оконный переплет»; у болгар, которые окно сейчас называют словом прозорец (от прозирам «вижу»); у поляков, которые обозначают иногда окно словом wyziernik (от wyzierac «высматривать, выглядывать»), и т. д.