Лингвистические детективы

1. 1. Сынами — «сыновьями». Формы сыны и т. д. без суффикса -ов/- вообще-то принадлежат к устаревшим и книжным и относятся к высокому торжественному стилю (ср. сыны отечества), но в данном контексте поэт употребляет форму сынами как стилистически нейтральную, свойственную как книжной, так и живой разговорной обыденной речи. Слово обапол значит «около, возле, рядом» и сейчас представляет собой диалектизм. Первоначальное его значение отмечается в древнерусском языке — «по обе стороны». Оба факта (и сынами, и обапол) в тексте А. Т. Твардовского — родимые пятна его родного говора.
2. Слово журавель здесь обозначает не птицу, а похожий на нее рычаг для подъема воды из колодца (в виде длинного деревянного шеста — ср. у В. Шукшина в «Любавиных»: «Скрипел от ветра колодезный журавель, глухо стукалась о края сруба деревянная бадья»). Оно является диалектным и имеет вариант журавль. Слово в приводимых отрывках передает местный бытовой колорит.
3. Слово край здесь — не существительное со значением «конечная от центра часть или линия чего-то», «страна, местность» или «административно-территориальная единица», а наречие, имеющее значение «около» (ср. укр. коло — «около», родственное слову около, кольцо, колесо и т. д.). Сейчас слово край в этом значении является устаревшим.
4. Диалектное прилагательное каляный взято А. Т. Твардовским из родного смоленского говора. Оно значит «грязный», «пыльный». Образовано это слово с помощью суффикса -ян-(ср. аналогичные овсяный, медвяный — от старого медва — «мед на воде, медовуха», багряный — от устаревшего багр — «багрянец» и т. д.) от существительного кал в общеславянском значении «грязь». Оно известно в данном значении в некоторых славянских языках и сейчас: болг. кал — «грязь», серб.-хорв. кал — то же, чеш., словацк. kal — «грязь», «слякоть». Употребление поэтом слова каляный приветствовать нельзя: оно ненормативно и мешает его общению с читателем.
5. Существительное загнет (или загнетка) является диалектизмом, который отражает быт и нравы русского народа (этнографизмом) и обозначает «место около выходного отверстия (устья) русской печки».
6. Существительное чело здесь значит, конечно, не «лоб» (ср. в лермонтовском «Демоне» «И на челе его высоком не отразилось ничего»), а совсем другое. Ведь речь идет о печке. Слово чело здесь тоже из старого русского быта и обозначает переднюю часть русской печи. Так, в «Супругах Орловых» М. Горького читаем: «Прямо у двери большая русская печка, челом к окнам».
7. Слово бечевик обозначает «береговую полосу, дорогу у берега реки». В старину их пробивали для тяги судна по реке бечевой.
8. Очень выразительное сравнение кранов с предметами, похожими по форме на печатную букву Г. Архаизм глаголь — старое название буквы Г. Оно является по происхождению повелительной формой глагола глаголить — «говорить» и родственно слову глагол (ранее, кстати, имевшему значение «слово», ср. разглагольствовать).
9. Разлатые — «расходящиеся в сторону и кверху». Прилагательное сейчас является устаревшим и встречается иногда лишь в просторечии.
10. Слово пёнушке — предложный падеж единственного числа от малоупотребительного просторечного пёнушек.
11. По своему значению слово полдневный — «жаркий» является неологизмом поэта и восходит к традиционно-поэтическому полдневный — «южный» (на юге лето жаркое!). Со словом полдневный — «происходящий в полдень» непосредственно не связано.
12. Форма светы — индивидуально-авторское образование А. Т. Твардовского от слова свет в значении «мир, вселенная». Светы здесь значит «миры».
II. 1. Читая внимательно этот отрывок, нельзя не остановиться на словах дерев, лядо, благо и выражении городок пчелиный. Дерев — устаревшая форма род. п. мн. ч. слова дерево (вместо современного деревьев). Эта форма была одной из излюбленных в классической поэзии первой половины XIX в. Вспомните у А. С. Пушкина в «Евгении Онегине»: «Он мчит ее лесной дорогой; Вдруг меж дерев шалаш убогий» (убогий здесь в старом значении «бедный, ветхий». — Н. Ш.), в «Руслане и Людмиле»: «И дни бегут; желтеют нивы; С дерев спадает желтый лист» и т. д. Существительное лядо понять очень трудно, если не обратиться к «Словарю русских народных говоров». Это по своей семантике (очень разной и своеобразной) смоленское слово, обозначающее здесь «лес». Глухое лядо значит «дремучий, очень заросший лес». Слово благо в приводимом контексте — наречие, синонимичное литературным наречиям «хорошо, прекрасно, замечательно». Это тоже диалектизм, но простой по значению и смысловых связей для большинства читателей не нарушающий. Разобранное чуть ранее слово лядо (возникшее у поэта, возможно, для рифмовки с надо) оправдать в плане восприятия очень трудно: оно не дает читателю правильного и непосредственного ощущения сравнения поэта (как глухое лядо) и требует специального комментария.
Городок пчелиный — прекрасная перифраза, обозначающая улей.
2. В данном отрывке должны привлечь к себе внимание обороты жара парниковая, дальняя даль и слова знатные, постав. Обороты являются «изобретениями» поэта, в которых прилагательные играют усилительную роль и являются тавтологическими по отношению к существительным, если не по корню (дальние), то по значению (парниковые).
Слово знатный — это просторечно-устарелое прилагательное со значением «сильный».
Существительное постав является этнографизмом и обозначает «механизм из подвижного и неподвижного жерновов в старых русских мельницах».
3. В этих восьми строках придется выделить в соответствии с заданием слова век, страда, предложно-падежное сочетание до беды. Многозначное слово век выступает здесь как синоним существительного жизнь, слово страда употребляется в значении «труд», до беды значит «очень много». Последнее явля-
ется новообразованием поэта по модели до черта. Что касается слова страда (это следует особо отметить), то соответствующее существительное является одним из самых любимых и частотных слов А. Т. Твардовского.
4. В этих четырех строках только одно слово «вылезает» за рамки нашей привычной речи. Им является слово стишится. Ни в каких словарях его нет (у В. Даля отмечается лишь производное затишь — «затишье»). Имея в виду глагол сти-шать в 17-томном академическом словаре его по аналогии можно охарактеризовать как принадлежность старого просторечия. Стишиться значит «успокоиться, затихнуть».
5. Здесь совершенно чуждым вам является диалектизм пуня. Он обозначает сарай для сена, мякины и т. п. и выступает в поэтическом тексте как этнографизм, характерный для быта Смоленщины.
6. Данные строчки содержат старую форму плечьми — «плечами» и устаревшее для литературного стандарта ударение в глаголе катится на втором слоге. Оба факта использованы поэтом в версификационных целях — для сохранения заданного размера; один дает в строчке на один слог меньше, другой позволяет не нарушить ритма. Все это сделано Твардовским в соответствии с поэтическими традициями прошлого, «прямо по-пушкински» (ср. у Пушкина: «А мешок-то у него за плечьми». См. «Словарь языка Пушкина»).
7. В данном отрывке нас встречает также одна из ярких особенностей поэтической речи первой половины XIX в. и, в частности, языка Пушкина. Это ныне устаревший причинный союз затем, что — «потому что, так как». У Твардовского он, несомненно, является данью классической стихотворной речи прошлого, скорее всего влиянию Пушкина, у которого он учился, в первую очередь. Особенно ярко и глубоко воздействие пушкинской стилистической манеры сказалось в его поэме «За далью — даль». Ср. у Пушкина: «Иные даже утверждали, Что свадьба слажена совсем. Но остановлена затем, Что модных колец не достали» («Евгений Онегин») и т. д.
8. Во второй строчке содержится яркий южновеликорусский диалектизм погребать — «побрезговать» (не погребуй = «не побрезгуй»).
9. В этом четверостишии вас может повести по ложному следу диалектное росстань. Оно значит «перекресток дорог». А остановить ваше внимание должен глагол потек в старом
«пушкинском» значении «пошел» (ср. в «Анчаре»: «И тот послушно в путь потек...»).
10. Мастерское использование Твардовским здесь нового, прозаического и рядом старого, высокого не заметить нельзя. В самом деле рядом с прозаизмом точка в значении «место в системе других пунктов» (ср. наивысшая точка горного хребта) им здесь употребляется и высокое отныне — «с настоящего времени» и поэтическая перифраза подлунный мир — «земля» (ср. у Пушкина: «Доколь в подлунном мире Жив будет хоть один пиит»).
11. В этом отрывке, несомненно, вы обратите свое внимание на наличие в нем ныне совершенно неупотребительной в обиходе неполногласной формы глас вместо обычной голос. Она тоже взята на вооружение поэтом из классики первой половины XIX в. Однако это не просто поэтическая вольность, поскольку форма гласом стилистически наполнена и хорошо согласуется с высоким словосочетанием в годину битвы, придавая стихам взволнованно-патетический характер.
12. Данный отрывок содержит в своем словарном составе следующие слова, которые нуждаются в комментарии: косье, прокос, запоясался и небитая. Косье — диалектизм со значением «рукоятка, древко косы», прокос — «прокошенная полоса в ширину взмаха косы», небитая — «неотбитая», т. е. с неточеным лезвием. Все эти слова связаны с ушедшим в прошлое крестьянским бытом.
В глаголе запоясаться в поэтическом тексте наблюдается ненормативное ударение (запоясаться, не запоясаться), обусловленное требованиями версификации, конкретно заданным ритмом.
III. 1. В этом четверостишии явно проглядывается влияние строчек «Иных уж нет, а те далече. Как Сади некогда сказал» в последней строфе романа А. С. Пушкина «Евгений Онегин». Слово далече (вместо далеко), возможно, помогает поэту также и версификационно, как нужное для рифмовки с вечер. Обратите внимание на разницу слова нет у Твардовского и Пушкина (у последнего нет = «нет в живых»).
2. В приведенном отрывке из стихотворения «Слово о словах» прежде всего обращает на себя внимание своеобразное отражение пушкинского глаголом (= «словом». — Н. Ш.) жги сердца людей. Возникает также непроизвольное в памяти
(в связи со строчкой «Хоть я избытком их томим») пушкинское «То робостью, то ревностью томим».
Нельзя пройти и мимо мастерского использования поэтом современной и исходной, ныне устаревшей, формы, имеющей сейчас уже иронический характер: словеса. В этом противопоставлении четко сформулировано поэтическое кредо А. Т. Твардовского, выступавшего против много- и красно-словья, словесного трезвона и неправды за слово «по курсу твердого рубля ».

Перед тем, как мы расстанемся, совершите самостоятельное небольшое путешествие по стихотворным страницам А. Т. Твардовского, с анализа художественного текста которого мы начали конкретный разговор о поэтическом слове, впервые посмотрели на литературное произведение внимательными глазами.
Выполните еще одно (последнее) мое задание по определению значения и характера употребления, художественной значимости, оригинальности и правильности содержащихся в приводимых далее отрывках слов, форм и выражений. При необходимости обращайтесь к толковым словарям, но прежде попытайтесь вывести искомое из окружающего контекста сами. Ключ, по которому вы можете проверить правильность ответов, находится, как обычно, за данным заданием. Не заглядывайте туда, прежде чем не попытаетесь вначале решить для себя вопрос сами. Однако обязательно и тщательно прочтите после мои ответы. Пусть даже в моих вопросах к вам будут, как писал поэт, «совсем знакомые слова». Уверяю, что и при правильном решении вами поставленной задачи в моем «ключе» вы обязательно найдете что-то для вас незнакомое, интересное и полезное.
I. Что обозначают выделенные курсивом слова? Почему А. Т. Твардовский употребил их здесь? В какой степени использование им соответствующих фактов оправдано и соответствует литературным нормам современного русского языка?
1. Нас отец, за ухватку любя, Называл не детьми, а сынами. Он сажал нас обапол себя И о жизни беседовал с нами. («Братья»)
2. И девчонка у колодца Скромный делает кивок. Журавель скрипит и гнется, Вода льется на песок.
(«Шофер»)
Поник журавель у колодца, И некому воду носить. И что еще встретить придется — Само не пройдет, не сотрется, — За все это надо спросить...
{«Армейский сапожник»)
3. Косые тени от столбов Ложатся край дороги. Повеет запахом хлебов — И вечер на пороге.
{«В поселке»)
4. У дороги дуб зеленый Зашумел листвой каляной. Над землею истомленной Дождь собрался долгожданный...
{«В поселке»)
5. От порога дед спешит Сразу все заметить: Вот яичница шипит
С треском на загнете. («Еще про Данилу»)
6. И на каждой печке новой, Ровно выложив чело, Выводил старик бедовый Год, и месяц, и число.
(«Ивушка»)
7. Ты проглядел уже, старик, Когда из-за горы
Они пробили бечевик К воротам Ангары.
(«Разговор с Падуном»)
8. Дорога дорог меж двумя океанами,
С тайгой за окном иль равнинами голыми. Как вехами, вся обозначена кранами — Стальными советского века глаголями.
(«Дорога дорог»)
9. Когда над изгибом тропинки
С разлатых недвижных ветвей Снежинки, одной порошинки, Стряхнуть опасается ель.
(«Спасибо за утро такое,..»)
10. На дне моей жизни, на самом донышке Захочется мне посидеть на солнышке, На теплом пёнушке. («На дне моей жизни...»)
11. Чуть зацветет иван-чай, — С этого самого цвета — Раннее лето, прощай, Здравствуй, полдневное лето.
(«Чуть зацветет иван-чай...»)
12. В зрелости так не тревожат меня Космоса дальние светы,
Как муравьиная злая возня Маленькой нашей планеты. («Полночь в мое городское окно...»)
П. Найдите сами слова и обороты, требующие толкования с позиции рядового читателя, и попробуйте объяснить их значение и употребление:
1. И среди дерев укрыт, Выстроившись чинно, Дружно воет и гудит Городок пчелиный. Луг некошеный душист, Как глухое лядо.
Вот где благо, вот где жизнь — Помирать не надо.
(«Еще про Данилу»)
2. Где нет ни жары парниковой, Ни знатных зимой холодов, Ни моря вблизи никакого, Ни горных, конечно, хребтов;
Ни рек полноты величавой, А реки такие подряд, Что мельницу на два постава, Из сил выбиваясь, вертят.
Ничем сторона не богата, А мне уже тем хороша, Что там наудачу когда-то Моя народилась душа.
Что в дальней дали зарубежной, О многом забыв на войне, С тоской и тревогою нежной Я думал о той стороне.
(«О родине»)
3. Все так: и краток век людской, И нужен людям свет,
Тепло, и отдых, и покой, — Тебе в них нужды нет. Еще не все. Еще у них, В разгар самой страды, Забот, хлопот, затей иных И дела до беды.
{«Разговор с Падуном»)
4. Там память горя велика, Глухая память боли. Она не стишится, пока Не выскажется вволю.
(«Дом у дороги»)
5. В холодной пуне, не в дому, Солдат, под стать чужому, Хлебал, что вынесла ему Жена тайком из дому.
(Там же)
6. И сладко пьет родной, большой, Плечьми упершись в стену,
По бороде его чужой Катятся капли в сено.
(Там же)
7. Я мал, я слаб, я нем, я глуп И в мире беззащитен;
Но этот мир мне все же люб — Затем, что я в нем житель.
(Там же)
8. Из новоприбывших иной — Гостинцем не погребуй
Делился с пленною семьей Последней крошкой хлеба. (Там же)
9. И тут, на росстани тайшетской, Когда вагон уже потек,
Он, прибодрившись молодецки, Вдруг взял мне вслед под козырек. («За далью — даль»)
10. И очутиться вдруг в Сибири В полубезвестной точке той,
Что для тебя в подлунном мире — Отныне дом и адрес твой.
{Там же)
11. А мы тем часом
Свою в виду держали даль. И прогремела грозным гласом В годину битвы наша сталь.
(Там же)
12. И, опершися на косье, Босой, простоволосый, Ты постоял — и понял все, И не дошел прокоса.
Не докосил хозяин луг, В поход запоясался, А в том саду все тот же звук Как будто раздавался.
Он сердце ей насквозь изжег Тоскою неизбытной, Когда косила тот лужок Сама косой небитой.
(«Дом у дороги»)
III. Какие строки из русской классики XIX в. вспоминаются вам при чтении приводимых далее отрывков? Чем они могут объясняться?
1. По окнам вспыхивает свет. Час мирный. Славный вечер. Но многих ныне дома нет, Они живут далече.
(«В поселке»)
2. Да, есть слова, что жгут, как пламя, Что светят вдаль и вглубь — до дна, Но их подмена словесами Измене может быть равна.
Вот почему, земля родная, Хоть я избытком их томим, Я, может, скупо применяю Слова мои к делам твоим.
(«Слово о словах»)

В произведениях С. Есенина — в зависимости от их темы и жанра — мы находим причудливое слияние фактов живой разговорной речи (не исключая большую струю диалектизмов) с явлениями традиционно-поэтического языка пушкинской эпохи, в частности даже прямое использование образов и строительного материала самого Пушкина.
Например, Пушкин явственно слышится у С. Есенина в стихотворении «Издатель славный. В этой книге...», где им используется пушкинская строка из «Медного всадника» (ср.: «Коммуной вздыбленную Русь» (Есенин) и «Россию поднял на дыбы» (Пушкин).
Заметим, что подобное обращение к русской классике встречается и у В. Маяковского, ср.: «Но как испепеляюще слов этих жжение» (Маяковский) и «Глаголом жги сердца людей» (Пушкин), «В наших жилах кровь, а не водица» (Маяковский) и «Понять меня, я знаю, вам легко, ведь в ваших жилах — кровь, не молоко» (Лермонтов) и т. д.
Это обстоятельство следует отметить особо, поскольку оно свидетельствует о прекрасном литературном образовании поэта. А ведь долго бытовало мнение о том, что стихи С. Есенина не имели прямой, непосредственной связи с литературой.
Между тем в произведениях поэта немало и элегических, и одических слов русской поэзии первой четверти XIX в., и поэтических вольностей. В его стихах являются нередкими слова и обороты типа: певец — «поэт», Пегас, куща, сень — «тень», час — «время», муза, длани — «ладони», багрец, лик — «лицо», уста — «губы», одруги игрищ и забав, лазурь, врата — «ворота», бег светил, час прощальный, персты — «пальцы», пригвождены, ко древу, вежды, нежить, брега — «берега», дщерь, златиться, узреть — «увидеть», бразды — «борозды», дол — долина, нощь («Нощь и поле, и крик петухов...»), ладья — «лодка», сонм прободающие — «пронзающие», твердь, упование, страж — «сторож», нетленные, очи, кровля, сие, худые телеса, выя — «шея» (слова шея и выя употребляются поэтом рядом в стихотворении «Мир таинственный, мир мой древний...») и т. д.
В его произведениях мы встречаемся и с различными вер-сификационно обусловленными поэтическими вольностями, дающими выигрыш в размере или рифмовке.
В качестве таких можно указать полногласные и неполногласные формы, например: берег — брег, середина — среда, ворог — враг, голос — глас (ср.: «На золотой повети гнездится вешний гром», и чуть далее «На нивы златые пролей волоса» в «Октиохе», «Протянусь до незримого города...», и чуть ниже «Обещаю вам град Инонию» в «Инонии» и т. д.), вокализованную форму глагола возлететь («Суждено мне изначально возлететь в ночную тьму...» в стихотворении «Там, где вечно дремлет тайна...»), формы крыл, плечьми, облак, произношение е в звездный и звездами, нощь вместо ночь и т. д.
Но за мир твой, с выси звездной, В тот покой, где спит гроза, В две луны зажгу над бездной Незакатные глаза. («Там, где вечно дремлет тайна...»)
Звездами золотые копытца Скатятся, взбороздив нощь. И опять замелькает спицами Над чулком ее черным дождь. («Инония»)
К таким же фактам поэтических вольностей XX в. относится употребление С. Есениным и пары поэт и пиит.
Разбуди меня завтра рано, Засвети в нашей горнице свет. Говорят, что я скоро стану Знаменитый русский поэт. («Разбуди меня завтра рано...»)
В «Руси советской» мы встречаем, с одной стороны, форму пиит:
И это я!
Я, гражданин села,
Которое лишь тем и будет знаменито,
Что здесь когда-то баба родила
Российского скандального пиита.
А с другой стороны, форму поэт:
Но и тогда,
Когда во всей планете
Пройдет вражда племен,
Исчезнет ложь и грусть, —
Я буду воспевать
Всем существом в поэте
Шестую часть земли
С названьем кратким «Русь».
Никакой добавочной стилистической окраски, «шутливости или иронии», которая — по 4-томному «Словарю русского языка» (под ред. А. П. Евгеньевой. М., 1984) — свойственна слову пиит, рифмующемуся в приведенном отрывке со словом знаменит, в тексте из «Руси советской» нет. Слово пиит здесь чисто версификационно. Вполне возможно, что его появление в «произведении» навеяно пушкинским словоупотреблением «И славен буду я, доколь в подлунном мире Жив будет хоть один пиит» из его исповеди-завещания «Я памятник себе воздвиг нерукотворный...». Ведь и С. Есенин говорит, если выражаться словами В. Маяковского, о «месте поэта в рабочем строю»:
...быть поэтом — это значит то же, Если правды жизни не нарушить, Рубцевать себя по нежной коже, Кровью чувств ласкать чужие души.

Вы уже познакомились с одной из характерных черт русской поэзии первой половины XIX в.: довольно большим количеством перифраз самого различного характера. Вместо прямого названия какого-либо предмета или явления поэт зачастую прибегает к его описанию. Это выражается в том, что там, где мы могли бы обойтись словом, в стихотворном произведении возникают целые словесные сообщества, содержащие обязательно какой-то яркий и примечательный признак обозначаемой реалии. Вот несколько перифраз из произведений А. С. Пушкина. Выделите и переведите их на современный язык сначала сами. Затем узнаете, насколько успешно вы это сделали, из ответов.

Прости мне, северный Орфей, Что в повести моей забавной Теперь вослед тебе лечу.

(«Руслан и Людмила») Она почила вечным сном. {Там же) «Мой друг, — ответствовал рыбак, — Душе наскучил бранной славы Пустой и гибельный призрак.

(Там же) Забытый светом и молвою, Далече от брегов Невы, Теперь я вижу пред собою Кавказа гордые главы.

(Там же) Приветствую тебя, пустынный уголок, Приют спокойствия, трудов и вдохновенья, Где льется дней моих невидимый поток На лоне счастья и забвенья.

(«Деревня») И вы забыты мной, изменницы младые, Подруги тайные моей весны златыя.

(«Погасло дневное светило...») Я предаюсь своим мечтам... («Брожу ли я вдоль улиц шумных...») Мы все сойдем под вечны своды.

(Там же) Мой путь уныл. Сулит мне труд и горе Грядущего волнуемое море.

(«Элегия») Пока не прилетит Морфей. («Евгений Онегин») Когда ленивый мрак Покроет томны очи. («Городок») Иль думы долгие в душе моей питаю.

(«Осень») Улыбкою ясною природа Сквозь сон встречает утро года. («Евгений Онегин») Быть может, в Лете не потонет Строфа, слагаемая мной.

(Там же) Усталый, с лирою я прекращаю спор. («Зима. Что делать нам в деревне?..»)

Подведем итоги и посмотрим ответы. В приведенных отрывках содержатся следующие перифразы:

Северный Орфей — «Жуковский», вослед (тебе) лечу — «(тебе) подражаю», почила вечным сном — «умерла», душе наскучил бранной славы Пустой и гибельный призрак — «мне надоело воевать», (далече) от брегов Невы — «(далеко) от Петербурга», (Кавказа) гордые главы — «горы (Кавказа)», пустынный уголок, приют спокойствия, трудов и вдохновенья — «деревня», где льется дней моих невидимый поток — «где я живу», на лоне счастья и забвенья — «счастливый и забытый», (моей) весны златыя — «(моей) молодости», (я) предаюсь своим мечтам — «(я) мечтаю», сойдем под вечны своды — «умрем», грядущего волнуемое море — «будущая жизнь», (пока) не прилетит Морфей — «(пока) не уснет», Когда ленивый мрак Покроет томны очи — «когда уснет», Иль думы долгие в душе моей питаю — «или долго думаю», (встречает) утро года — «(встречает) весну», (усталый), с лирою я прекращаю спор — «(усталый), я перестаю писать».

Существительные пироги и щи в настоящее время являются самыми простыми, обычными словами, не вызывающими к себе никакого особого интереса. Нам прекрасно известно их значение, их разное множественное число: ведь слово щи имеет сейчас только множественное число, а слово пироги — и множественное, и единственное. Что же заставляет остановить наше внимание на этих названиях печеного изделия из теста с начинкой и одного из видов первого блюда? Сейчас скажу. Это фактически очень своеобразное употребление их в словосочетаниях в пушкинском и гоголевском текстах, а конкретно — в романе «Евгений Онегин» и поэме «Мертвые души». Но о каждом — по порядку. Вспомните первую главу «Евгения Онегина», когда герой с Кавериным обедает у Талона:
Пред ним roast-beef окровавленный И трюфли, роскошь юных лет, Французской кухни лучший цвет, И Страсбурга пирог нетленный Меж сыром лимбургским живым И ананасом золотым.
Не правда ли, очень выразительная картина стола? Но все ли вам здесь понятно? Скажу за вас — далеко не все. Если иностранная транслитерация современного ростбиф — «кусок жареной говядины», здесь «с кровью» — окровавленный, как тем более ананас, вас еще не смущают, то остальная еда Евгения Онегина видится, несомненно, «в густом тумане».
Многим из вас известны трюфеля только как шоколадные конфеты. Здесь же речь идет... о растущих под землей съедобных грибах, имеющих округлую форму. Они были в ту пору деликатесным блюдом, «цветом» французской кухни.
Понимая, что речь идет о сыре, вы, наверное, не представляете себе, что это за вид и почему он «живой» (Меж сыром, лимбургским живым). А это очень мягкий, сильно пахнущий сыр, имеющий на поверхности особые микроорганизмы слизи («живой»), по вкусу и выделке подобный современному дорогобужскому сыру. Ввозился он из Лимбурга, северной провинции Бельгии.
Ну а теперь перейдем к словосочетанию Страсбурга пирог нетленный. Здесь слово пирог называет совсем не пирог. Страсбурга пирог (или страсбургский пирог, ср. из «Братьев Карамазовых» Достоевского: «— Да слушай: чтоб сыру там, пирогов страсбургских, сигов копченых, ветчины, икры, ну и всего, что только есть у них, рублей этак на сто или на сто двадцать») — это паштет из печенки, который привозили аж из Страсбурга. Как? Да в консервированном виде. На это и указывает прилагательное нетленный, т. е. «непортящийся». Замечу, что консервы в это время были еще в большую новинку. Ведь впервые они появились во времена наполеоновских походов.
Но хватит о страсбургских пирогах. Обратимся к следующему слову — существительному щи. И конкретно к словосочетанию бутылка кислых щей. Не правда ли, странное и даже логически дикое соединение слов, коль скоро речь идет о современном языковом сознании и употреблении. Кислые щи для нас — «щи из квашеной капусты». Их в бутылку не наливают, их в ней и не варят, и не хранят. Для всего этого существует другая посуда, прежде всего тарелки и кастрюли. Поэтому словосочетания тарелка кислых щей и кастрюля кислых щей — самые привычные и обычные для нас словесные блоки. А вот сочетание слов бутылка кислых щей... кажется, такое, что можно придумать разве нарочно. Другое дело сочетания слов бутылка фанты, бутылка свежего кефира и т. п. Их мы и слышим, и произносим постоянно. И все-таки словосочетание бутылка кислых щей мною не придумано. Оно реально существует... в поэме «Мертвые души» Н. В. Гоголя. Его мы встречаем при описании первого же вечера пребывания Чичикова в городе NN. Вот предложение из первой главы поэмы, где оно предстает перед нами: «День, кажется, был заключен порцией холодной телятины, бутылкой кислых щей и крепким сном во всю насосную завертку, как выражаются в иных местах обширного русского государства». Прошу не считать здесь, что это словесная опечатка или Гоголь попросту ошибся и вместо слова тарелка употребил слово бутылка. Здесь все на месте. Только кислые щи здесь — не наши кислые щи. Что именно «употребил» Чичиков после порции холодной телятины, позволяет нам сразу решить замечательный собиратель слов русского языка — Владимир Иванович Даль. Стоит заглянуть в его «Толковый словарь живого великорусского языка» в словарную статью, посвященную объяснению существительного щи, как мгновенно исчезнет для нас мнимая странность и алогичность разбираемого словосочетания. Вот что мы здесь читаем: «Кислые щи, род шипучего квасу». Как видим, перед сном великий гастроном Чичиков телятину запил квасом.

В нашем современном языковом сознании слово экран тесно привязано к кино- и телеискусству. Это существительное употребляется, как правило (не будем касаться его технического значения — «устройство для отражения, поглощения или преобразования различного вида энергии), для обозначения либо киноискусства (ср. голубой экран — «телевидение»), либо полотна, на котором показываются фильмы или диапозитивы.
Но так было не всегда. Слово экран появилось значительно раньше кино и указанных технических приспособлений. И вот этому яркий пример из романа «Идиот» Ф. М. Достоевского. Читаем:
Она была внове, и уже принято было приглашать ее на изысканные вечера, в пышнейшем костюме, причесанную как на выставку, и сажать как прелестную картину для того, чтобы скрасить вечер точно так же, как иные добывают для своих вечеров у знакомых, на один раз, картину, вазу, статую и экран.
В приведенном контексте слово экран несет ныне уже устаревшее, архаическое значение — «ширма, передвижной щит от жара или света». Именно с таким значением это слово и вошло впервые в русский язык в конце XVIII в. из французского языка, в котором ёсгап является переработкой нем. Schranke — «решетка, ограда».
С современными значениями слово экран было нами заимствовано из того же французского языка уже в XX в.

В названных словах при разборе по составу следует выделять, кроме окончаний (в первых двух существительных в именительном падеже оно нулевое), корень косм- и суффиксы -ос, -онавт и -ическ-. Корень косм-представляет собой непроизводную основу связанного характера. В чистом виде она в соединении с окончанием не встречается и употребляется всегда с тем или иным суффиксом. В этом отношении наш корень подобен непроизводным основам типа кош- (ср.: кошка, кошачий), -пт (ср.: птица, птенец, птаха), бон- (ср.: бочка, бочонок), скрип- (ср.: скрипка, скрипач), сад- (ср.: садист, садизм) и т. д.
Суффикс -ос, возникший в русском языке на базе греческого окончания, является нерегулярным суффиксом абстрактного значения и выделяется, кроме слова космос, лишь в существительном эпос (ср. эпический); в других словах он имеет иное значение (ср.: термос, альбинос и пр., в которых суффикс -ос выделяется по соотношению с термометр, альбинизм и т. д.).
Нерегулярным, выделяющимся в отдельных изолированных словах является и суффикс лица -онавт, возникший в русском языке в результате процесса переразложения, на основе греческих соединительного гласного о и основы -навт (< греч. nautes «мореплаватель, моряк», от naus «корабль, судно»). Он встречается сейчас в словах астронавт, аэронавт, стратонавт, аргонавты (в его прямом номинативном значении — «легендарные греческие герои, отправившиеся под водительством Язона на корабле «Арго» в Колхиду за золотым руном»); ср. также шуточное плавонавт в телевизионной передаче о традиционном празднике физиков МГУ — дне Архимеда.
Суффикс -ическ- является регулярным, образующим четкую и определенную словообразовательную модель (ср.: утопический, феерический, сферический, фактический, хаотический и т. д.).
По своему происхождению в русском языке слова космос и космический являются заимствованными: первое из греческого (< греч. kosmos «мир, вселенная», kosmos «порядок, красота»), второе — из французского (< франц. kosmique «космический») языков. Что касается существительного космонавт, то оно возникло в русском языке и укрепилось в нем вскоре после запуска первого спутника Земли в 1957 г.

Слова киномеханик, киножурнал, кинокамера, кинопленка, кинотеатр, кинофильм и т. д. представляют собой сложные существительные, в которых в качестве первой части сложения выступает основа слова кино. Все эти слова по своему составу и образованию выступают как соположения двух основ, связанных между собой без посредства соединительной гласной (ср. фотокамера, радиопостановка и пр.). Ведь слово кино не склоняется, окончания поэтому не имеет и в структурном отношении является чистой основой (о в кино — не окончание, как, например, в вино). Тем не менее на фоне сложных слов с соединительной морфемой о существительные типа киномеханик могут толковаться и как образования с соединительной гласной о, которая наложена на конечный гласный основы (ср. наложение и в приду, ов в лермонтовед и т. д.).
Слово кино, с использованием которого образованы существительные типа киномеханик, заимствовано русским языком из немецкого. В последнем оно (Kino) возникло в результате сокращения слова Kinematograph, заимствованного немцами из французского языка, где его источник — существительное cinematographe — является неологизмом братьев Люмьер на базе греческих слов kinema, род. п. kinematos «движение» и grapho «пишу». От полного названия кино как искусства — кинематограф и было образовано слово кинематография. Таким образом, по способу образования существительное кинематография — не сложное, а суффиксальное (суффикс -uj-). Сложным (и то больше в этимологическом аспекте) является слово кинематограф: кине-мат-о-граф; с исторической точки зрения е здесь суффикс: форма род. п. от kinema-kinematos на морфемы исходно делилась так: kin-e-m-at-os (ср. греч. kiny-mai «двигаться, приводить в движение»).

В последние годы в русский литературный язык беспрестанно вливается поток заимствований из английского языка, иногда, между прочим, вовсе не обязательных в нашей богатой и выразительной речи.
Среди этого наплыва англицизмов мы видим большое количество фразеологических калек самого различного рода, но в основном относящихся к научно-технической и общественно-политической сфере общения (ср.: летающая тарелка < англ. fluing saucer, кризис доверия < англ. credibility gap, черный рынок < англ. black market, детектор лжи < англ. lie detector, джентльмены удачи «бандиты, авантюристы» < англ. gentlemen of fortune, закон джунглей < англ. the low of the Jungle, холодная война < англ. cold war, ветер перемен < англ. the wind of change, политика с позиции силы < англ. the position of strength policy, утечка мозгов < англ. brain(s) drein и т. д.).
Парой недавних фразеологических англицизмов терминологического характера, омонимичных свободным сочетаниям прилагательного черный с существительными ящик и дыра, являются обороты черный ящик и черная дыра. Фразеологическим термином черная дыра называется обычно космический объект, являющийся результатом коллапса (т. е. катастрофического гравитационного сжатия) звезд.
Оборот черный ящик означает и «какой-либо объект, внутреннее устройство которого неизвестно», и «метод исследования таких объектов, о которых знаем только то, что характеризует их на входе и на выходе, процессы же, происходящие в них, не даны и требуют разгадки». Этот фразеологизм появился в русском языке немного ранее оборота черная дыра (в 60-е гг. XX в.).
Опорные существительные разобранных оборотов еще интереснее, особенно если иметь в виду их переносные значения.
Слово дыра по своему фонетическому обличию собственно русское и подобно словам типа крыло (из др.-рус. крило), в которых старое и в результате аналогического замещения заменилось звуком ы.
По всей вероятности, древнерусское дира > дыра появилось в результате контаминации с разрывать (так же, как крыло (из крило) — в результате контаминации с крыть). Мнение о том, что ы в дыра появилось от нырять по семантическим связям слов, явно ошибочное. Вообще же дира — без-аффиксное производное от дирати «разрывать, раздирать». Об этом писал уже И. И. Срезневский (Материалы для словаря древнерусского языка. Т. 1. С. 666), раньше, чем Бернекер и Брюкнер (см.: Фасмер М. Этимологический словарь русского языка). Слово дыра «отверстие, щель, прореха» в XIX в. получает значение «захолустье, глушь». Как и оборот черная дыра, слово дыра в значении «глушь, захолустье» не исконное. Оно, очевидно, является, как и англ. hole «захолустье, глушь», калькой франц. trou с той же переносной семантикой.
Семантической калькой является и существительное ящик в его забавном значении «телевизор». Только здесь уже новую семантику нашему старому слову «подарил» разговорный английский язык благодаря хорошо известному нам существительному box, ведь последнее вошло в русский язык в виде технического и медицинского термина и так, в его «живом» виде: бокс и «герметически закрытая камера», и «изолированное помещение в медицинских учреждениях».
Но вернемся к слову ящик. Оно имеет еще одно необычное значение. В живой непринужденной разговорной речи (не ранее 60-х гг. XX в. мы нередко употребляем его в значении «закрытое учреждение или предприятие, которое обозначается в официальной речи номером почтового ящика». Эта семантика исконно русская, она возникла в нашем языке и ведет нас к фразеологизму почтовый ящик. Сравните выражение номерной завод «закрытый завод», обязанное своим рождением уже номеру почтового ящика. Разбираемые факты показывают, как слова и их значения возникают... из текста. Ведь вначале кажется, что процесс языкотворчества может идти только в обратном порядке: от слова (с его прямым и переносным значениями) к тексту.
В заключение несколько слов о слове ящик в его первозданном смысле. Оно появилось в русском языке как уменьшительно-ласкательное существительное с суффиксом -ик, подобно словам домик, мостик, мячик и т. д. В словарях фиксируется только с «Лексикона треязычного» Федора Поликарпова 1704 г. От какого слова оно было образовано? От существительного яскъ, «вылупившегося» из слова аскъ (ср. агнец, но ягненок). Что же касается древнего аскъ «ящик, корзина, коробка», то его происхождение, как говорят, покрыто мраком неизвестности. Обычно его считают переоформлением др.-сканд. askr «деревянный сосуд» или eski «корзина, чашка».

Сколько раз за свою жизнь мы произносили это слово, самое распространенное и обычное русское междометие приветствия при встрече! Но вряд ли кто-нибудь из нас задумывался при этом о его исконном и исходном смысле. Сейчас оно для нас простой знак вежливости. А между тем первоначальное значение этого слова было глубоко благожелательным.
Ведь здравствуй буквально значит «будь здоров», возводить ли его непосредственно к форме повелительного наклонения глагола здравствовать «быть здоровым; жить» (здравствуй > здравствуй после отпадения конечного безударного и, ср. будь < буди, но неси, вози и т. д.) или же объяснять как форму 1-го л. ед. ч. глагола здравствовать «приветствовать; желать здоровья» (здравствую > здравствуй после отпадения конечного безударного у).
Заметим, что правильнее — второе. А это значит — наше Здравствуй! аналогично по первоначальному строению современному Приветствую!..
Между прочим, такое же приветственное значение имело когда-то и слово целовать. Обычная для нас семантика этого слова (= лобзать) возникла в нем позднее, в связи с обычаем при встрече не только приветствовать, но и целоваться. Буквально же целовать «желать быть целым, невредимым, здоровым». Именно поэтому «Здравствуй!» у полабских славян — c'ol! «цел!». Ср. также немецкое хайль (< др.-в.-нем. heil «целый, здоровый»), также родственное общеславянскому цълъ «целый».