Лингвистические детективы

Необходимо всегда разграничивать морфемный, словообразовательный и этимологический анализ слова. Цель морфемного анализа — установить состав значимых частей слов на том или ином этапе развития языка. При этом учитываются те связи и соотношения между словами, которые в это время имеются, а также те грамматические свойства, которыми в данный момент разбираемое слово обладает. Рядом с наречиями вечером «в вечернее время» и дома «у себя дома» сейчас употребляются родственные слова, в которых корни вечер- и дом- имеют те же значения, что и в наших наречиях. Следовательно, слова вечером и дома членимы и, кроме непроизводных основ вечер- и дом-, содержат морфемы -ом и -а. Наречия как неизменяемая часть речи представляют собой чистую основу и окончания не имеют. Значит, -ом и-а — суффиксы. Что касается существительных вечером и дома, то они будут делиться уже иначе: на непроизводную основу вечер-, дом- и окончания -ом и -а.
С точки зрения современного русского языка наречия вечером и дома — и это устанавливает уже словообразовательный анализ — воспринимаются как суффиксальные производные. Однако современная структура слова далеко не всегда совпадает с исходной, характерной для него в момент возникновения в языке. Поэтому словообразовательный анализ очень часто не дает нам ответа, как в действительности слово было образовано. Да это и не его задача. Устанавливать реальное происхождение слова — дело этимологии. Этимологический анализ приводит к выводу, что наречия вечером и дома по происхождению представляют собой окаменевшие падежные формы. Но это заключение относится лишь к тому, как появились те слова, которые сейчас существуют, но отнюдь не касается того, какой у них морфемный состав в настоящее время. Следовательно, нет никакого противоречия в утверждении, что слова вечером и дома делятся на корни вечер-, дом- и суффиксы -ом, -а, но образовались путем превращения в наречия падежных форм существительных: оно касается разных фактов языка — современного морфемного состава слова, с одной стороны, и их реального происхождения — с другой.
Слово вешалка делится сейчас на морфемы веш-, -а-, -як- и -а и осознается как производное с помощью суффикса -(лк)а от глагола вешать, хотя образовано посредством суффикса -(к)а от вешало «вешалка».

Как образно писал С. Т. Аксаков в своих «Записках ружейного охотника Оренбургской губернии», этой «всем известной укорительной поговоркой потчуют того, кто будучи крепок на ухо или по рассеянности, чего-нибудь недослышал». Выражение это имеет грубоватый, даже бранный оттенок, однако употребляется часто и охотно.
Кроме своей основной, «женской» формы (глухая тетеря), оно известно уже и в «мужской» форме — глухой тетерев. «Мужской» вариант используется лишь по отношению к лицам мужского пола. В своем же основном виде (в «женской» форме) рассматриваемый оборот употребляется и по адресу лица женского пола, и по адресу лица мужского пола. Он выступает в качестве «фразеологического существительного» общего рода, вроде слов разиня, соня, рёва и т. п.
Каково происхождение этого оборота? По мнению С. Т. Аксакова, появление его прямо и непосредственно связано с названием птицы — глухого тетерева (глухаря). В таком переносе птичьего имени на человека сказалось будто бы общепринятое в русском народе представление о глухом тетереве как о глухой птице: «В молодости моей я еще встречал стариков охотников, которые думали, что глухие тетерева глухи, основываясь на том, что они не боятся шума и стука...
Народ также думал, да и теперь думает, что глухарь глух. Это доказывает всем известная укорительная поговорка... «Эх ты, глухая тетеря».
Однако этот перенос названия с птицы на человека, как полагает писатель-охотник, не является законным, так как распространенное мнение о глухоте глухого тетерева «совершенно ошибочно... Глухарь, напротив, имеет необыкновенно тонкий слух, что знает всякий опытный охотник». Что же касается названия птицы, то «имя глухаря дано ему не потому, что он глух, а потому, что водится в глухих, уединенных и крепких местах».
Таким образом, если верить С. Т. Аксакову, оборот глухая тетеря возник в результате метафоризации составного наименования глухаря по отношению к человеку. На первый взгляд в этом он как будто прав. И все-таки в его объяснении есть явные ошибки. Во-первых, несправедливо, будто народ «думал, да и теперь думает, что глухарь глух». Во-вторых, перенос названия с птицы на человека является вполне законным: ведь, несмотря на тонкий слух, в определенные моменты, при токовании, глухарь действительно не слышит. В-третьих, неверно, будто название глухарь дано птице потому, что она «водится в глухих, уединенных и крепких местах». Это название связано «с тем, что эта птица при токовании как бы глохнет...» (Фасмер М. Этимологический словарь русского языка). Но дело не только в этом. Внимательное «дознание» приводит к выводу, что С. Т. Аксаков ошибался и в главном. Фразеологизм глухой тетерев — вовсе не образно-переносное употребление птичьего составного термина, обозначающего глухаря. Он возник путем прямого сочетания прилагательного глухой с существительным тетерев на основе сжатия выражения глух, как тетерев на току.
Что касается «женской формы», то она появилась позднее и по общему правилу на базе «мужской».

Думаю, что вряд ли кто-нибудь из читателей чувствует родство этих междометий. Вот смысловую близость этих слов ощущает каждый говорящий: ведь и то и другое обозначает прежде всего требование молчать. Ч*го же касается общности в их происхождении, то, вероятно, она кажется вам сомнительной и сейчас. И тем не менее эти два слова связаны между собой очень тесными этимологическими узами. И не только эти. Известно, что приказ соблюдать тишину выражается также и словами ш-ш! тсс! ее! тс! Они тоже близкие родственники наших чш! и цыц! Однако степень родства отмеченных междометных синонимов, требующих тишины, разная. И дальше всего, в самом конце этого синонимического ряда стоит цыц! Начинает же этот ряд слово, которое еще не называлось, но назвать которое совершенно необходимо потому, что оно является родоначальником всех остальных. Это слово тише! Однако не все междометия, выражающие приказ молчать, непосредственно восходят «к слову тише, у которого опущены гласные и иногда изменяются согласные» (?!), как считает А. И. Германович (Междометия русского языка. Киев, 1966. С. 39). От слова тише образовалось — как «скороговорочная» форма разговорного стиля — только междометие чш! (ср. вишь из видишь): тш! > чш! с долгим шипящим. Уже на базе чш! возникло (с устранением аффрикатного затвора) ш-ш! и (с заменой шипящего согласного свистящим) тсс! Это последнее, с одной стороны, дало с устранением аффрикатного затвора — ее!, а с другой стороны, после устранения длительности свистящего — тс! (= ц), произносимого нередко также и в вокализованном виде с гласным ы — цы. Именно от него с помощью суффикса -ка (ср.: мяукать, тявкать, тыкать «говорить ты», акать и т. д.) и был образован (Преображенский А. Этимологический словарь русского языка) глагол цыкать, междометным производным от которого — по аналогии со словами типа бац — является вульгарно-грубоватое цыц.
Как видим, от исходного тише до цыц — несколько промежуточных звеньев, но и эти слова находятся между собой действительно в родственных отношениях.

Эти слова, так не похожие по своему значению друг на друга, не только однородны синтаксически, но и связаны между собой в другом отношении: они однотипны по своему образованию. Все эти существительные представляют собой по происхождению «кусочки» слов, ставшие целыми словами.
Способы словопроизводства очень разнообразны. И среди них действует в русском языке и такой, как сокращение (аббревиация). Слова образуются с его помощью путем то большего, то меньшего сокращения производящего слова или словосочетания с последующим оформлением остатка в существительное, синонимическое исходному материалу. Способ этот в целом не очень продуктивный, благодаря ему возникают одни существительные, однако его все же не учитывать нельзя. Тем более что в последнее время — не без влияния прежде всего английского языка — образование слов аббревиацией оживилось. Но известен этот способ словопроизводства в русском языке давно, и перечисленные в заглавии слова — вящее тому доказательство.
Слово баки возникло в XIX в. путем сокращения существительного бакенбарды (из нем. Bakenbart). Существительное дупель «вид кулика» является не чем иным, как отрезком немецкого слова Doppelschnepfe (буквально «двойной бекас»). Название Каспий образовалось в результате сокращения словосочетания Каспийское море (море названо по имени обитавшего ранее в Закавказье народа каспи).
Старыми аббревиатурами будут также слова Питер (из Петербург), унтер (из унтер-офицер), самоцвет (из самоцветный камень).
Одним из самых древнейших сокращений является прежнее название буквы х — хер (из херувим), сохранившееся в производном глаголе похерить «зачеркнуть».
Среди новых слов, образованных аббревиацией, можно прежде всего отметить существительные противогаз (из противогазовая маска), псих (из психопат), спец (из специалист), зам (заместитель), пом (помощник), зав (заведующий), член-корр (член-корреспондент); ср. совсем недавние образования типа беспредел, детектив, интим, неформалы, криминал, дебил, рэ (из рубль) и др. По своей структуре ко всем этим словам примыкают заимствованные существительные типа кило (ср. килограмм), метро (ср. метрополитен), фото (ср. фотография) и пр., возникшие как сокращения не в русском языке, а уже в языке-источнике.
Следует иметь в виду, что аббревиация — это определенный способ словопроизводства. Поэтому слова, образованные с его помощью, нельзя смешивать с такими словами, которые возникли в разговорной речи по фонетическим причинам, как «скороговорочные» разновидности полных по произношению лексических единиц.

Слова порт и гавань по отношению друг к другу являются синонимами как в прямом, первичном значении «место у берега, специально оборудованное для стоянки судов», так и в переносном, производном значении «приморский портовый город». Не отличаются они между собой и сферой употребления, стилистической окраской и словесными связями. Синонимия этих слов выступает в настоящее время почти как абсолютная. Однако определенная разница между словами порт и гавань существует. Она проявляется и в большей частотности слова порт в значении «приморский портовый город», и в наличии у существительного гавань совершенно несвойственного для слова порт значения «бухта». Кроме того, дифференцируются в известном отношении эти слова и с точки зрения словообразовательной (ср. наличие прилагательного портовый (город) при невозможности образования гаванный). Наконец, различными оказываются эти существительные и по своему происхождению: слово порт заимствовано русским языком из французского, гавань же из голландского языка.
Что касается исконно русского существительного пристань (от глагола пристать), то оно синонимично словам порт и гавань лишь в первом из указанных выше значений («место у берега, специально оборудованное для стоянки судов»), причем для него не очень частотном и актуальном.
Чаще слово пристань употребляется сейчас в ином и более конкретном значении — «мол». Именно этим объясняется, в частности, тот факт, что оно свободно и охотно сцепляется с предлогом на (на пристани, ср. на молу), а не с предлогом в (как порт и гавань, ср: в порту, в гавани).
Таким образом, являясь в части своей семантики синонимичными, слова порт, гавань и пристань тем не менее отличаются друг от друга и входят в силу этого в разные синонимические ряды. Один ряд составляют слова порт, гавань и пристань. Другой образуют существительные гавань, бухта (от нем. Bucht, от biegen «сгибать»), залив и губа (от (с)гибать). В третий входят лишь два слова — пристань и мол. Как видим, одинаково «водные» слова порт, гавань и пристань имеют каждое свой семантический «шесток» в общей системе лексики русского языка.

На этот сугубо этимологический вопрос, который нередко появляется у говорящих на русском языке, ответить нетрудно. Достаточно вспомнить старый глагол пратъ, и сейчас еще употребительный в некоторых русских диалектах и славянских языках. Его основное значение — «стирать, мыть, колотить». Это значит, что прачку назвали так по ее действию, занятию, так же как, скажем, доярку (за то, что она доит коров), ткачиху (за то, что она ткет полотно), учительницу (за то, что она учит детей) и т. д. Буквально прачка — это «женщина, которая занимается стиркой».
Однако было бы неправильно думать (как это, между прочим, делает даже такой опытный и известный этимолог, каким является М. Фасмер), что слово прачка родилось прямо и непосредственно от глагола пратъ. Ведь в таком случае придется считать (ср. прачка — пратъ), что оно образовано с помощью суффикса -чк-. А такого, как известно, не существует. Ставя рядом прачка и пратъ, мы допускаем ошибку, пропуская промежуточное звено, разделяющее в процессе словопроизводства эти родственные слова.
Таким посредником является существительное прач (из др.-рус. пърачъ), в отдельных диалектах русского языка живущее и поныне. Прач в них обозначает валёк («плоский деревянный брусок с рукояткой») для стирки или полоскания белья.
Как видим, слово прачка было создано посредством самого обычного суффикса -к-. Так же, кстати, как и слово прач. Ведь это «инструментальное имя» было образовано с помощью регулярного и ранее значительно более «творческого», чем сейчас, суффикса -ч. Вспомните хотя бы подобные по своей «анатомии» и способу образования существительные бич (от битъ), секач (от старого секатъ «рубить», ср. рассекать, высекатъ и т. д.), др.-рус. бричъ (от брити «брить»), вытесненное затем словом бритва, сравнительно недавнее тягач, возникшее в советское время в качестве словообразовательной кальки англ. tractor, и т. д.
В заключение заметим, что по своей номинальной вто-ричности слово прачка аналогично слову бритва. Как слово бритва вытеснило прежнее бричъ, так и существительное прачка пришло на смену более древним наименованиям: портомдя и образованному от него с помощью суффикса -к-портомойка, в качестве архаизмов иногда еще встречающимся. Но о них следует прочитать заметку «Что моет судомойка».

Болыпинство грамматических терминов русского языка так или иначе отражает соответствующие обозначения греческих грамматик древности. Указанные в заглавии названия в этом отношении исключения также не представляют.
Слово спряжение появляется для обозначения соответствующих изменений по лицам довольно поздно. Оно является неологизмом М. Смотрицкого (см. ниже) и родилось, несомненно, на базе более раннего термина супружество (того же корня), имевшего в XVII в. довольно длительную и прочную традицию употребления. Он, кстати, употребляется уже в статье «О осмих частех слова», в «Адельфотисе» и у Л. Зиза-ния (см. заметку «Когда и как появились грамматические термины склонение и наклонение»). Чем объяснить эту замену? Скорее всего, она объясняется двумя причинами: 1) стремлением М. Смотрицкого устранить из сферы грамматической терминологии слово, имеющее очень употребительный бытовой омоним супружество «брак»; 2) стремлением однотипно назвать изменение по лицам глагола и изменение по падежам имени, а в связи с этим ориентацией на образцы в виде склонение и наклонение.
Ответ на вопрос о том, как, в частности, возникло слово склонение, содержится в заметке «Когда и как появились грамматические термины склонение и наклонение».
Первоначальное супружество «спряжение» — старославянизм, совершенно точно калькирующий греческий термин syzygia, исходно обозначавший, между прочим, словоизменение в целом (как спряжение, так и склонение). Так что объединение спряжения с падежами в заглавии не столь уж странное. В греческом языке этот термин возник на базе слова syzygia в значении «связь, соединение; парная упряжка; пара, брак».
Как видим, и там понятие спряжения сопрягалось с понятием соединения, связи, супружества.
Термин падеж впервые отмечается в «Адельфотисе» (конец XVI в.). Он сменил употреблявшееся до этого слово падение, появившееся в русском языке как старославянизм (падение — словообразовательная калька греч. ptosis).
Книжный характер слова падеж определил его своеобразную огласовку с е, а не о под ударением. В омонимическом существительном устной бытовой речи падёж (ср. падёж скота) отклонения не наблюдается и произносится ['о].
О названиях конкретных падежей попутно уже говорилось в заметке «О «вине» винительного падежа». Несколько добавлений.
Название именительный падеж появляется у М. Смотриц-кого. До этого исходный падеж именной парадигмы именовали то правым падением, то именовательным падением, то именовным падежом (греч. onomastike ptosis).
Тот же «родитель» и у родительного падежа. Этот термин также идет от М. Смотрицкого и сменил прежние терминологические сочетания родный падеж, родственное падение, родное падение (< греч. genike ptosis).
А вот название дательного падежа было знакомо грамотным людям и до М. Смотрицкого. Между прочим, именно оно (вместе с именем звательного падежа) послужило образцом, по аналогии с которым создавались остальные падежные «фамилии».
Фразеологическое сочетание дательный падеж появляется одновременно со словом падеж в «Адельфотисе». Оно сменило более старый термин дательное падение, который является дословным переводом соответствующего греческого грамматического термина dotike ptosis.
Творцом современного имени творительного падежа, как и винительного, был, вероятно, Л. Зизаний. Во всяком случае, первый раз этот термин мы видим в его книге «Грамматика словенска совершеннаго искусства осми частей слова и иных нуждных» (Вильно, 1596).
О предложном падеже говорилось уже в заметке о винительном. Его название — изобретение М. В. Ломоносова, до этого он носил имя, данное ему М. Смотрицким, — сказатель-ный (говорить — сказать о чем-нибудь).
Осталось сказать два слова о последнем — звательном — падеже. Его название родилось, вероятно, вместе с наименованием дательного в «Адельфотисе» в результате замены в старом обороте звательное падение, встречающемся еще в статье «О осмих частех слова», слова падение существительным падеж. Исходный оборот звательное падение — калька греческого синонима kletike ptosis.
Как можно видеть, названия падежей создавались у нас с оглядкой на греческие прототипы при переводе грамматик, если, конечно, не были заимствованы из старославянского.
Греческие грамматики заимствовали, очевидно, понятие ptosis (откуда идет наш падеж) из игры в кости. Буквально ptosis значит «падение брошенной кости той или иной стороной кверху». Та или иная падежная форма сравнивается с той или иной стороной игральной кости.