Слово хрипун в современном повседневном употреблении не вызывает у нас ни любопытства, ни вопросов. Это существительное представляет собой рядовое образование на -ун, значение которого целиком и полностью складывается из его корня и следующего за ним суффикса. В этом отношении оно однотипно словам болтун, ворчун, крикун, свистун, сопун, хвастун, шаркун и т. п.
Хрипун — человек с хриплым, сдавленным, сиплым голосом, человек, который, говоря, хрипит. Но, как говорится, хрипун хрипуну рознь. Обращаясь к художественным текстам прошлого, мы рискуем встретиться и с таким словом хрипун, которое может поставить нас в тупик. Оно не является совершенно чужим нашему существительному хрипун. В определенной мере оно выступает как родственное ему. И тем не менее ввести нас в грех (в старом значении этого слова — «в ошибку», ср. погрешность) вполне способно. Дело в том, что семантика старого слова хрипун как лексической единицы XIX в. в определенной социальной сфере была значительно уже и конкретней, хотя и строилась на сумме значений составляющих его морфем. Там оно тоже обозначало хрипуна, но не хрипуна вообще, а совершенно определенного.
При чтении художественных произведений об этом надо помнить, иначе отрывки с этим словом будут восприняты неверно.
Обратимся к соответствующим контекстам.
У Грибоедова в комедии «Горе от ума» слово хрипун попадается нам в меткой и язвительной характеристике Чацким Скалозуба: Хрипун, удавленник, фагот, Созвездие маневров и мазурки. Первая строчка этой оценки Скалозуба как личности состоит из трех однородных членов синонимического ряда, характеризующих его, на первый взгляд, лишь по свойственной ему манере говорить (хрипун, удавленник, фагот — человек с хриплым, сдавленным, сипло-басовитым, как у фагота, голосом). Но в действительности здесь перед нами и морально-этическая характеристика Скалозуба как офицера-фанфарона, духовно убогого хвастуна и щеголя. Чтобы это почувствовать, надо знать, что в данном случае Грибоедов употребил слово хрипун не в общенародном — известном и сейчас — значении, а в устаревшем арготическом значении, бытовавшем в XIX в. в среде военных.
Это особое значение слова хрипун «офицер-фанфарон», несомненно, появилось под влиянием корневого хрип, в речи военных получившего семантику «хвастовство, соединенное с высокомерием и выражаемое насильственной хриплостью голоса». Свидетельство об этом поэта П. Вяземского приводится Г. О. Винокуром уже в статье «Горе от ума» как памятник русской художественной речи» (уч. зап. МГУ. Труды кафедры русского языка. 1948. Вып. 128. Кн. 1).
Таким образом, в устах Чацкого хрипун, удавленник, фагот по отношению к Скалозубу значило «офицер-фанфарон, высокомерный хвастун и щеголь с манерой говорить нарочито сиплым, хриплым, басовитым голосом».
Ту же семантику оно имеет и у Чехова в рассказе «Ионыч». Вспомните «жалостные» слова Старцева Екатерине Ивановне во время их встречи после четырехлетней разлуки, когда «ему вдруг стало грустно и жаль прошлого» «и уже хотелось говорить, жаловаться на жизнь...»:
— Эх! — сказал он со вздохом. — Вы вот спрашиваете, как я поживаю. Как мы поживаем тут? Да никак. Старимся, полнеем, опускаемся. День да ночь — сутки прочь, жизнь проходит тускло, без впечатлений, без мыслей... Днем нажива, а вечером клуб, общество картежников, алкоголиков, хрипунов, которых я терпеть не могу. Что хорошего?
Здесь тоже слово хрипун, что и у Грибоедова, и называет им Старцев тех же скалозубов, только конца XIX в.
Семантические архаизмы приводятся далее в «родном» словесном окружении (из романа «Евгений Онегин» А. С. Пушкина). Попробуйте самостоятельно прочитать приводимые отрывки, найти слова с устаревшей семантикой и установить то значение, которое они имеют в пушкинском контексте, а затем сверьте свои ответы с моим кратким комментарием.
Но дней минувших анекдоты
От Ромула до наших дней
Хранил он в памяти своей (гл. 1, VI);
Как рано мог уж он тревожить Сердца кокеток записных! (гл. 1, XII);
В райке нетерпеливо плещут (гл. 1, XX);
Все, чем для прихоти обильной
Торгует Лондон щепетильный
И по Балтическим волнам
За лес и сало возит нам... —
Все украшало кабинет
Философа в осьмнадцать лет (гл. 1, XXIII);
Усеян плошками кругом,
Блестит великолепный дом... (гл. 1, XXVII);
Когда ж и где, в какой пустыне, Безумец, их забудешь ты? (гл. 1, XXXI);
Евгений тотчас на свиданье
Стремглав по почте поскакал... (гл. 1, LII);
И сени расширял густые
Огромный, запущенный сад... (гл. 2,1);
Везде высокие покои,
В гостиной штофные обои... (гл. 2, И);
«Сосед наш неуч; сумасбродит; Он фармазон; он пьет одно Стаканом красное вино...» (гл. 2, V);
Так точно старый инвалид Охотно клонит слух прилежный Рассказам юных усачей... (гл. 2, XVIII);
Для призраков закрыл я вежды;
Но отдаленные надежды
Тревожат сердце иногда... (гл. 2, XXXIX);
Иные даже утверждали,
Что свадьба слажена совсем,
Но остановлена затем,
Что модных колец не достали (гл. 3, VI);
Что знала, то забыла. Да, Пришла худая череда (гл. 3, XVII);
Пошла, но только повернула
В аллею, прямо перед ней,
Блистая взорами, Евгений
Стоит подобно грозной тени... (гл. 3, XLI);
И впрямь, блажен любовник скромный,
Читающий мечты свои
Предмету песен и любви... (гл. 4, XXXIV);
Порой белянки черноокой
Младой и свежий поцелуй... (гл. 4, XXXVIII, XXXIX);
Прямым Онегин Чильд Гарольдом Вдался в задумчивую лень... (гл. 4, XLIV);
Зима!.. Крестьянин, торжествуя,
На дровнях обновляет путь... (гл. 5, II);
Ее тревожит сновиденье. Не зная, как его понять, Мечтанья страшного значенье Татьяна хочет отыскать (гл. 5, XXIV);
Меж ветхих песен альманаха
Был напечатан сей куплет... (гл. 5, XXVII);
Вдруг двери настежь. Ленский входит,
И с ним Онегин. «Ах, Творец! —
Кричит хозяйка: — наконец!» (гл. 5, XXIX);
«Зачем вечор так рано скрылись?» — Был первый Оленькин вопрос (гл. 6, XIV);
Раздвинем горы, под водой
Пророем дерзостные своды... (гл. 7, XXXIII);
Ее привозят и в Собранье... (гл. 7, LI);
И постепенно в усыпленье
И чувств и дум впадает он,
А перед ним воображенье
Свой пестрый мечет фараон (гл. 8, XXXVII);
Зачем у вас я на примете?..
Не потому ль, что мой позор
Теперь бы всеми был замечен
И мог бы в обществе принесть
Вам соблазнительную честь? (гл. 8, XLIV);
Кто б ни был ты, о мой читатель, Друг, недруг, я хочу с тобой Расстаться ныне как приятель. Прости... (гл. 8, XLIX).
Ну, как ваши успехи? Думается, что вы разобрались и данное задание (если не полностью, то в своей основной части) выполнено. Ведь в таких случаях важно прежде всего знать, что среди «своих» слов есть «чужаки», и читать текст внимательно.
Укажем теперь имеющиеся в приведенных отрывках семантические архаизмы (в той последовательности, в какой они в них появляются) и переведем затем их на современный язык. Устаревшие значения здесь имеют слова анекдот, записная, плескать, щепетильный, плошка, в пустыне, по почте, сени, покои, обои, фармазон, инвалид, призраки, затем что, череда, взоры, блажен, любовник, белянка, прямой, торжествуя, мечтанье, куплет, Творец, зачем, своды, Собранье, фараон, соблазнительная и прости. В соответствующих местах «Евгения Онегина» перечисленные слова имеют следующее значение: анекдот — «короткий рассказ о замечательном или забавном историческом случае», записная (кокетка) — «настоящая, истинная, опытная», плескать — «аплодировать» (ср. современное рукоплескать), щепетильный — «галантерейный», плошка — «плоский сосуд с фитилем для освещения», в пустыне — «в жизни», по почте — «на почтовых лошадях», сени — «тенистое пространство», покои — «комнаты», обои — «ткань для обивки комнат» (в данном случае — штоф) (раньше обои (почему они так и названы) не наклеивались, а прибивались особыми обойными гвоздями), фармазон — «франкмасон», «вольнодумец, безбожник», инвалид — «заслуженный воин, негодный уже (по нездоровью или старости) к военной службе», призраки — «мечты», затем что — «потому что» (союз затем что был одним из самых излюбленных причинных союзов поэтической речи. В «Евгении Онегине» он встречается неоднократно, тогда как, например, союз так как Пушкин в художественных произведениях не употребляет совершенно. Исключение составляет использование им этого слова в гл. 2, стр. V), череда — «пора, время», взоры — «глаза», блажен — «счастлив», любовник — «возлюбленный, влюбленный», белянка — «красавица», прямой — «настоящий», торжествуя — «празднуя», мечтанье — «виденье», куплет — «небольшая песня», Творец — «Боже», зачем — «почему», своды — «туннели», Собранье — «дворянское собрание», фараон — «карточная игра», соблазнительная (честь) — «(честь) соблазнителя», прости — «прощай».
Этот случайно подслушанный Печориным разговор, имевший роковое значение для Грушницкого, помнят, несомненно, все, кто читал «Героя нашего времени». Вот его начало:
Драгунский капитан... ударил по столу кулаком, требуя внимания.
— Господа! — сказал он, — это ни на что не похоже; Печорина надо проучить! Эти петербургские слетки всегда зазнаются, пока их не ударишь по носу! Он думает, что он только один и жил в свете, оттого что носит всегда чистые перчатки и вычищенные сапоги.
Что же в этом отрывке останавливает нас в стремлении понять его полностью и до конца? Какие слова здесь могут помешать доверительному разговору великого русского писателя с современным читателем?
Во-первых, в приведенном отрывке есть лексико-семанти-ческий архаизм — существительное свет. Правда, оно — несмотря на свою устарелость — большинству хорошо знакомо по классической литературе; свет — это «светское общество». На память сразу же приходит неоднократное употребление слова в этом значении А. С. Пушкиным в «Евгении Онегине». Два примера:
Вот мой Онегин на свободе; Острижен по последней моде; Как dandy лондонский одет — И наконец увидел свет.
Ясно, что здесь Пушкин говорит о появлении Онегина в светском обществе. То же светское общество мы видим и в других строчках:
Нет: рано чувства в нем остыли; Ему наскучил света шум...
Какой же архаизм еще стоит между нами и процитированным текстом? Таким выступает слово слетки. В принципе оно для нас — архаизм собственно лексический, так как существующее сейчас слово слетка (множественное число — слетки) подавляющему большинству людей не известно. И это понятно: оно находится на далекой словарной периферии и является «своим» только для охотников и орнитологов (т. е. ученых, занимающихся изучением птиц). У них слово слетка обозначает молодую птицу, только начинающую вылетать из родительского гнезда.
В нашем контексте данное птичье имя означает молодого человека. Для слова слетка это переносное значение ныне устарелое, архаическое. Следовательно, предложение «Эти петербургские слетки всегда зазнаются...» почти равно предложению «Эти петербургские молодые люди всегда зазнаются».
«Почти» потому, что слетка — не нейтральное обозначение молодого человека, а пренебрежительное, эмоционально окрашенное. По своему происхождению оно аналогично другим «животным» наименованиям человека с той или иной отрицательной в эмоциональном плане оценкой, таким, как клуша, попугай, сорока, цыпленок, щенок, сосунок, змееныш и т. п.
Как пренебрежительное обозначение молодого человека существительное слетка близко по значению словам типа молокосос, сосунок, щенок, мальчишка (ср. у А. П. Чехова в рассказе «Месть»: «Молокосос... — думал он, сердито ломая мелок. — Мальчишка...»).
В современном русском литературном языке слово напрасно имеет значение «бесполезно» и входит в синонимический ряд бесполезно, зря, бестолку, всуе, попусту. Оно часто встречается в нашей речи, но кажется малоинтересным лингвистически. Однако пишу о нем я не напрасно. Слово это лишний раз свидетельствует о том, какое значение для познания существующей языковой системы имеет изучение ее истории. И ярким примером может служить употребление Лермонтовым слова напрасно в автобиографической поэме «Сашка». Помните отрывок об университете, списанный как бы с натуры:
Бывало, только восемь бьет часов,
По мостовой валит народ ученый...
Текут... Пришли, шумят... Профессор длинный
Напрасно входит, кланяется чинно...
Какое значение имеет здесь напрасно? Явно не наше. Притекшие (т. е. «пришедшие») студенты в аудитории. Переговариваются. Входит профессор, кланяется чинно. А как входит? Напрасно, т. е. «неожиданно, вдруг». Да-да! Слово напрасно обозначает здесь «неожиданно, вдруг, внезапно». Так и употреблялось раньше это слово не только Лермонтовым, но и другими поэтами и писателями (хотя у Пушкина известно только в современном значении).
Более того, для нашего слова это значение является первоначальным от самого его рождения как лексической единицы. В древнерусском языке значение «вдруг, неожиданно» у него было просто единственным: Черноризець... въ един день здравъ сыи (= «существующий». — Н. ЯГ.), напрасно умре; Напрячь стрелу самострельную, юже испусти напрасно, ею же уязви в сердце его гневливое и т. д.
А унаследовано оно было таким еще из общеславянского языка. Вот так встали у Лермонтова рядом новое, с Петровской эпохи, немецкое профессор и старинное, праславянское напрасно.
Стихотворение « Гражданин » является самым страстным и лирическим среди поэтических произведений К. Ф. Рылеева, имеющих революционно-дидактический характер, и одним из наиболее ярких и выразительных произведений гражданской патетики в русской поэзии вообще. Высокая гражданственность содержания получила здесь удивительно адекватную художественную форму.
Особое внимание невольно обращаешь на лексику и фразеологию стихотворения. Она представляет собой тонкий сплав элегического и одического материала, состоящий из так называемых традиционно-поэтических слов, имеющих оттенок либо возвышенности и патетичности, либо взволнованности и лиричности.
Язык стихотворения удивляет своей современностью, поразительной чистотой от устаревших и неизвестных слов и оборотов. В стихотворении полностью отсутствуют типичные для высокой поэзии того времени мифологические образы. В нем нет ни одного слова или выражения, которого не знала бы
книжная лексика современного русского литературного языка. Даже неупотребительные сейчас неполногласные прилагательные младой и хладный хорошо знакомы современному читателю через родственные слова (ср. младенец, и стар и млад, хладнокровие, прохладный и пр.). В целом ясны в нем с семантической точки зрения все слова. И все же некоторые из них имеют смысловую особенность, которую совершенно обязательно надо учитывать для правильного понимания текста.
Особенно важно, если мы хотим увидеть стихотворение «Гражданин» в его истинном «содержательном» свете, понять политически маркированные «вольнолюбивые» слова, лексические единицы, какими являются в этом произведении Рылеева существительные гражданин, свобода, отчизна, народ, Брут и Риего. И здесь в первую очередь следует остановиться на слове гражданин, так как оно отражает главную тему стихотворения.
Старославянское по своему происхождению слово гражданин здесь не имеет ни современного значения «подданный того или иного государства», ни архаического значения «горожанин» (это значение является этимологически исходным), а обозначает (появившись впервые как семантическая калька революционного французского citoyen у Радищева) патриота, превыше всего ставящего интересы родины и народа, борца «за угнетенную свободу человека» и справедливый социальный строй.
Тема гражданина (и соответственный образ) была постоянной у Рылеева и ранее. Так, в думе «Волынский» Рылеев призывает:
Отец семейства! приведи К могиле мученика сына: Да закипит в его груди Святая ревность гражданина.
В думе «Державин» «высокий удел певца» Рылеевым, в частности, усматривается в том, что
К неправде он кипит враждой, Ярмо граждан его тревожит; Как вольный славянин душой Он раболепствовать не может. В стихотворении «Вере Николаевне Столыпиной» поэт заявляет:
Священный долг перед тобою Прекрасных чад образовать. Пусть их сограждане увидят Готовых пасть за край родной, Пускай они возненавидят Неправду пламенной душой.
Стихотворение «Я не хочу любви твоей...» заканчивается следующим четверостишием:
Любовь никак нейдет на ум. Увы, моя отчизна страждет; Душа в волненье тяжких дум Теперь одной свободы жаждет.
От стихотворных заветов Рылеева быть прежде всего гражданином — прямой путь к некрасовскому антитезному афоризму Поэтом можешь ты не быть, Но гражданином быть обязан, характерному для эпохи революционного народничества. Выразительный оборот Некрасова появился на свет под несомненным влиянием рылеевского словоупотребления.
Противопоставляя гражданина живущей для себя молодежи «переродившихся славян», Рылеев горячо борется и за гражданское искусство, поэзию больших политических и воспитывающих тем.
Отсюда противопоставление поэта, воспевающего любовь, праздность и негу, служение музам и т. д., поэту-гражданину:
Прими ж плоды трудов моих... Как Аполлонов строгий сын, Ты не увидишь в них искусства, Зато найдешь живые чувства — Я не поэт, а гражданин.
(«Войнаровский»)
Личные имена Брут и Риего, заключающие финальное четверостишие, в качестве определенных поэтических образов дополняют и конкретизируют тему гражданина как борца за свободу. В образ Брута, древнеримского республиканца, сначала друга Цезаря, а затем, когда тот стал императором, одного из активных участников заговора против него (ср. выражение И ты, Брут!), декабристы вкладывали одно из заветнейших положений своей идеологической системы — о праве на восстание против тирана.
Риего, вождь испанской революции 1820 г., казненный после ее подавления, был для Рылеева современным (и потому особенно наглядным) примером истинного сына отечества, подлинного гражданина, не пожалевшего для счастья народа собственной жизни.
В образах Брута и Риего в концентрированном виде представлены и идея восстания против самовластья, и идея жертвенности во имя свободы отчизны, готовности, если надо, на верную смерть (идея, особенно сильно разработанная Рылеевым в поэме «Наливайко»). Образ Риего встречается у Рылеева только в «Гражданине». Образ Брута мы находим в нескольких произведениях, и в частности в сатире «К временщику» (Тиран, вострепещи! родиться может он, Иль Кассий, или Брут, иль, враг царей, Катон!), в оде «Гражданское мужество» (Лишь Рим, вселенной властелин. Сей край свободы и законов, Возмог произвести один И Брутов дух, и дух Катонов, Но нам ли унывать душой...) и в поэме «Войнаров-ский» (Чтить Брута с детства я привык: Защитник Рима благородный, Душою истинно свободный, Делами истинно велик). Последнее понятно, так как в политической поэзии того времени образ Брута был уже ходячим. Неоднократно встречается он, например, в гражданской лирике А. С. Пушкина.
Сейчас ризу можно увидеть лишь в церкви или музеях. Ведь для нас риза — это только «верхняя одежда священника, надеваемая им для богослужения». Поэтому о слове риза не стоило бы и говорить, если бы не некоторые обстоятельства его бытования в поэтическом языке XIX в. Интересны особенности его употребления в стихах Пушкина и Лермонтова, которые используют это существительное хотя и в близких, но все же разных значениях, ныне, однако, прочно и всеми забытых. Воскрешать их в нашей памяти совершенно необходимо, коль скоро нам хочется действительно понять, как говорил В. Брюсов, «потаенный смысл слов» в сложной и многоцветной стихотворной речи.
Со словом риза у Пушкина мы встречаемся в стихотворении «Арион», написанном 16 июля 1827 г. (несомненно, в связи с годовщиной казни руководителей декабристов 13 июля 1826 г.). Себя поэт иносказательно изобразил в нем в облике героя древнегреческого мифа Ариона, спасенного от гибели дельфином, очарованным его чудесным пением. В заключительной части стихотворения Пушкин подтверждает свою верность свободолюбивым идеалам:
На берег выброшен грозою, Я гимны прежние пою И ризу влажную мою Сушу на солнце под скалою.
Смысловую нагрузку (причем идеологической значимости) в этом четверостишии несут лишь первые две строчки. Остальные две строчки, образующие присоединительную конструкцию с и, воспринимаются как чисто версификационныи «довесок», с информативной точки зрения избыточный и необходимый лишь для соблюдения строфического порядка. Именно здесь и появляется перед нами слово риза. Оно явно не современной семантики. Чтобы сделать этот вывод, достаточно вспомнить, что у Ариона, мифического певца языческой Древней Греции, одежды христианского священника (да к тому же для совершения богослужения) просто не могло быть: это было бы явным анахронизмом. Каково же значение
существительного риза в этом контексте? Такое же, какое оно когда-то имело, — «одежда». Пушкин употребил здесь это слово в том архаическом значении, которым оно в начале XIX в. еще обладало (ср. народную загадку о кочанной капусте: Антипка низок, на нем сто ризок) и которое ему было свойственно, вероятно, с самого своего рождения (ср. др.-рус. ризы кожаны, сънискахъ тъкмо ризоу строунъноу, в ризу ко-рабленическую облекся и т. д.; серб.-хорв. риза «одежда»; болг. риза «рубаха» и т. д.). Заметим, что по своему происхождению слово риза скорее всего является производным от той же основы, что и резать, подобно тому как существительное рубъ (откуда — рубаха, рубище) — от рубить. Таким образом, риза влажная у Пушкина значит «мокрая одежда».
Не ризой оказывается риза и у Лермонтова в стихотворении «На севере диком стоит одиноко...», очень вольном, но от этого не менее чудесном переводе гейневской миниатюры «Ein Fichtenbaum steht einsam»:
И дремлет, качаясь, и снегом сыпучим Одета, как ризой, она...
Неточно понимают слово риза в этом контексте не только многие рядовые читатели, но и Л. В. Щерба. По поводу двух строк разбираемого стихотворения он пишет: снег сыпучий «...лежит мягко и может лишь содействовать впечатлению волшебной сказки, вводимому словами И дремлет, качаясь и усугубленному сверкающей, очевидно, на солнце, ризой (выделено нами. — Н. Ш.), в которую превратилось Decke. Лермонтова не смущает ни ветер, который предполагается его же вставкой качаясь и от которого снег должен был бы облететь, ни сосна, на которой сыпучий снег никак не держится, — ему нужен красивый поэтический образ, уничтожающий трагедию немецкого оригинала...» (см.: Щерба Л. В. Избранные работы по русскому языку. М., 1957. С. 100—101). Оставим в стороне красивые, но, мягко выражаясь, малодоказательные и ничего не говорящие слова Л. В. Щербы о том, что сыпучий снег «может содействовать впечатлению волшебной сказки», что это впечатление «усугубляется ризой», что поэту требуется лишь образ, который бы уничтожил трагедию немецкого оригинала. Зададим, не смущаясь, лишь один вопрос: где Л. В. Щерба в стихотворении увидел солнце (а отсюда — и сверкающую ризу) и услышал ветер, «от которого снег должен был бы облетать»? У Лермонтова их нет, они домыслены ученым. О том, почему следует предполагать «мороз и солнце», ничего не сообщается.
О наличии ветра в открывающейся нашему взору картине, по мнению Л. В. Щербы, говорит «вставка слова качаясь», а также «место действия» (на голой вершине «предположить ветер более чем естественно»). Однако поэт описывал совсем другую картину.
Это станет ясным, как только мы перестанем фантазиро- Иллюстрация художника вать, приписывая словам риза и И. И. Шишкина к стихотво-сыпучий те значения, которых рению М. Ю. Лермонтова
«Сосна». 1891 г. они в стихотворении не имеют.
При легком ветерке (он не раскачивает сосну, а лишь покачивает ее) идет (сыплется) сильный (сыпучий) снег, отчего сосна стоит вся в снегу, покрытая им, «как ризой», т. е. как покрывалом.
Последнее значение («покрывало, саван») у существительного риза отмечается в самых ранних древнерусских памятниках. Ср. в «Остромировом евангелии»: Обиста е (тело) ризами съ ароматы, где слово риза передает др.-греч. othonion «полотно, покрывало».
Таким образом, нашему взору (вспомните известную картину И. И. Шишкина) представляется совершенно реальная картина (одинокая, вся в снегу), а не «красивый поэтический образ, уничтожающий трагедию немецкого оригинала», как полагает Л. В. Щерба. Трагедию влюбленных (в немецком оригинале) уничтожают (в переводе Лермонтова) не строки И дремлет, качаясь, и снегом сыпучим Одета, как ризой, она, передающие гейневские слова Ihn schlafert, mit weisser Decke Umhullen ihn Eis und Schnee, а замена нем. Fichtenbaum «сосна» мужского рода женским родом рус. сосна, о чем верно, кстати, пишет выше — вслед за А. А. Потебней и К. Б. Бархи-ным — и сам Л. В. Щерба в указанной работе. Впрочем, если говорить о сути, вряд ли одиночество, изображенное русским поэтом, менее трагично, нежели судьба влюбленных (которым суждено «жить розно и в разлуке умереть») у Гейне.
Очень субъективно также утверждение Л. В. Щербы, что лермонтовский текст написан «в эпическом, сказочном тоне и, по-видимому, совершенно сознательно создает благодушное настроение» и выступает как намеренная «замена трагического тона оригинала красивой романтикой».
А сейчас вернемся к ризе. Отмеченное выше значение «покрывало, покров» у существительного pi/за встречается у поэтов — предшественников М. Ю. Лермонтова — нередко даже в пределах фразеологических оборотов перифрастического характера: Уже простерлася над понтом риза ночи (Херасков); Подземной бури завыванье Под страшной ризой темноты (Полежаев) и т. д. С такой же семантикой находим мы слово риза и у поэтов более поздних периодов, коль скоро в их индивидуально-авторском слоге нашли отражение элементы стихотворной речи первой половины XIX в.
Одно слово водомет нам всем хорошо знакомо, хотя мы его не находим даже на страницах первого тома академического четырехтомного «Словаря русского языка», вышедшего в 1981 г.
Оно постоянно употребляется нами, когда речь идет о тушении пожаров, а также иногда встречается на газетной полосе в сообщениях о демонстрациях трудящихся, студентов в защиту своих прав и свобод, коль скоро в корреспонденции говорится о странах «свободного» мира. В качестве примера приведем заметку 80-х гг. «Из водометов по демонстрации»:
Тогда к демонстрантам подъехали темно-зеленые машины с водометами... Таким образом, водометы, считавшиеся ранее вспомогательными средствами полиции, превратились в поражающее оружие с широким сектором действия. Этот случай заставит многих задуматься над вопросом, чего стоят разглагольствования о правах человека, в том числе о праве на демонстрации в ФРГ, под дулами усовершенствованных мощных водометов западно-германской полиции.
(«Известия», 6 июля 1984 г.)
Существительное водомет обозначает здесь приспособление для разгона демонстрантов струей воды. Это слово появилось как неточная словообразовательная калька немецкого Wasserwerfer (Wasser — «вода», werf(en) — «мет(ать)», -ег — суффикс действующего предмета) с оглядкой на уже существовавшие в русском языке названия различных видов автоматического орудия с опорной основой -мет (ср. пулемет, миномет, огнемет и др.). Как свидетельствует «Большой немецко-русский словарь», составленный под руководством О. И. Мос-кальской (М., 1969. Т. 2. С. 576), оно в конце 50-х гг. было уже известно.
Но перейдем к другому водомету. Раскроем сборник стихов А. А. Фета и обратимся к «Фантазии»:
Расписные раковины блещут В переливах чудной позолоты, До луны жемчужной пеной мещут И алмазной пылью водометы.
Здесь нас поджидает совсем иной водомет. Слово водомет в приводимом отрывке выступает в качестве устаревшего названия... фонтана. Правда, значение «фонтан» у нашего существительного четко в пределах процитированного четверостишия не вырисовывается; необходимо, чтобы не ошибиться, взять текст в целом.
Поэт в своей художественной фантазии сознательно прибегает к гиперболе. Фонтаны у него мечут жемчужной пеной и алмазной пылью аж... до луны. И изображаемая картина от этого становится еще более выразительной и зримой.
Вспомните аналогичные строки в «Руслане и Людмиле» А. С. Пушкина:
Летят алмазные фонтаны
С веселым шумом к облакам;
в «Демоне» М. Ю. Лермонтова:
Гарема брызжущий фонтан Ни разу жаркою порою Своей жемчужною росою Не омывал подобный стан!
Слово водомет, вместо нейтрального синонима фонтан, Фет использует как одно из средств создания поэтичности. Оно хорошо согласуется со всем своим языковым окружением, включая старославянскую форму мещут (вместо русской мечут), используемую в поэзии XIX в. как поэтическая вольность, для рифмовки (ср. у Пушкина в поэме «Анджело»: «Анджело бледнеет и трепещет и взоры дикие на Изабелу ме-щет»).
Заметим, что наше слово отмечается и у Пушкина, но его отношение к существительному водомет другое — ироническое и отрицательное. В письме к брату из Одессы 13 июня 1824 г. Пушкин пишет: «На каком основании начал свои действия дедушка Шишков? Не запретил ли он Бахчисарайский фонтан из уважения к святыне Академического словаря и не-блазно составленному слову водомет? Шутки в сторону, ожидаю добра для литературы вообще и посылаю ему лобзание яко Иуда-Арзамасец, но яко Разбойник-Романтик».
На слово водомет он смотрел как на ненужного русского дублера привычного для него итальянизма фонтан, подобного неологизмам известного литературного деятеля адмирала А. С. Шишкова тихогромы — «фортепиано», мокроступы — «галоши» и т. д.
Добавим здесь к слову, что Пушкин в данном случае ошибался: слово водомет, как и, между прочим, слово фонтан, в словарях отмечалось уже в 1780—1782 гг.
Попутно два слова о двух словах из приведенных примеров Фета и Пушкина; без краткого комментария поэтов можно понять неправильно. Так, ошибочно будет восприятие слова чудный у Фета и Пушкина как современного: в его стихотворении оно значит не «очень хороший, замечательный, великолепный», а «достойный удивления, необычайный», т. е. имеет значение, которое как одно из значений свойственно сейчас прилагательному чудесный. Будет просто непонятно соответствующее место письма Пушкина, если мы не будем знать, что ныне исчезнувшее из обихода слово неблазно значит «правильно».
Оба слова на паритетных началах в пределах одного стихотворения мы находим у Ф. И. Тютчева в «Фонтане», где они располагаются в разных строфах и выполняют различные роли (слово фонтан употребляется в прямом, а слово водомет в переносном смысле). Распределение этих синонимов в поэтическом тексте и их различное употребление оказывается не только стилистически оправданным, но удивительно красочным и выразительным:
Смотри, как облаком живым Фонтан сияющий клубится; Как пламенеет, как дробится Его на солнце влажный дым. Лучом поднявшись к небу, он Коснулся высоты заветной — И снова пылью огнецветной Ниспасть на землю осужден. О смертной мысли водомет, О водомет неистощимый! Какой закон непостижимый Тебя стремит, тебя мятет? Как жадно к небу рвешься ты!.. Но длань незримо-роковая, Твой луч упорный преломляя, Свергает в брызгах с высоты.
В этом стихотворении, кроме отмеченной пары, наше внимание привлекает еще несколько слов. Кратко прокомментируем их. Глаголы ниспасть — «упасть», свергает — «сбрасывает вниз», стремит — «увлекает» и мятет — «беспокоит», деепричастие преломляя — «переламывая», существительное длань — «рука» (исходно — «ладонь»), прилагательное заветная (здесь «обусловленная») использованы поэтом как лексический материал высокого слога для придания сообщаемому оттенка патетичности и взволнованности. Яркая поэтическая фраза
Лучом поднявшись к небу, он Коснулся высоты заветной — И снова пылью огнецветной Ниспасть на землю осужден —
в научном отношении, между прочим, безукоризненна, так как выше определенной («заветной», по выражению Тютчева) высоты фонтан подняться не может, каким бы мощным ни был напор воды.
Сопоставляя бьющий фонтан с полетом «смертной мысли», т. е. мысли человека, Тютчев хотел подчеркнуть ограниченность, по его мнению, познавательных возможностей людей, их зависимость от какой-то неведомой, но все решающей силы. Даже стремление к знаниям для него — «закон непостижимый».
В литературе, по существу, нет такого художественного текста, в котором не было бы фактов, требующих лингвистического комментария. Любое, даже самое простое и бесхитростное по языку, произведение содержит в себе нечто нам непонятное. Мелкие «подводные камешки» языковой материи художественного произведения попадаются даже тогда, когда оно написано совсем недавно, нашими современниками, и о наших заботах и радостях. Чем это объясняется, уже говорилось выше. К сказанному нужно еще добавить следующее.
Каждый из нас знает русский язык лишь постольку-по-скольку. Наш словарный запас, знание фонетики и грамматики, наша речевая культура и чутье разные и во многом зависят от языковой образованности. Естественно, то, что мы знаем, является — по отношению к русскому языку в целом — каплей в море. В художественном тексте нас могут поджидать неизвестные нам слова, словосочетания, формы и конструкции. В нем могут быть языковые факты, употребленные так, как это в обиходе не принято. Художественный текст может содержать в себе и такие факты языка, которые мы — с нашей современной и обыденной языковой «колокольни» — принимаем совсем за другие. Всего не перечислишь.
А значит, без толкования и разъяснения при чтении текста нам не обойтись. Лингвистический комментарий оберегает нас здесь от возможных ошибок и может приучить читать художественное произведение «с пристрастием» и неспешно. Ведь лучше меньше прочитать, да лучше, не исключая даже тех случаев, когда перед нами современное произведение, написанное современным языком. Взять хотя бы, к примеру, стихотворные произведения лучшего, по моему мнению, поэта XX в. — А.Т.Твардовского. Помните слова «от автора» в конце его замечательной поэмы «Василий Теркин»? Вот они:
Пусть читатель вероятный
Скажет с книжкою в руке:
— Вот стихи, а все понятно,
Все на русском языке...
Действительно, его стихи и поэмы написаны на рус-ском-прерусском языке. Чистый родник живой речи течет и шумит в них свободно и непринужденно. И все же вряд ли вам (о причинах уже говорилось) в них «все понятно». Даже в той же поэме. Укажу, чтобы не быть голословным, несколько примеров. Читаем главу «Поединок»:
И еще на снег не сплюнул Первой крови злую соль, Немец снова в санки сунул С той же силой, в ту же боль.
Драка — драка, не игрушка! Хоть огнем горит лицо, Но и немец красной юшкой Разукрашен, как яйцо.
Все вам тут понятно? Большинству — вряд ли, так как в отрывке имеются диалектные слова узкой сферы употребления. Во-первых, неясно, куда немец ударяет Теркина, во-вторых, хотя и понятно, что у немца лицо в крови, непонятно, что значит юшка. Надо обратиться к словарям. Тогда мы узнаем, что слово санки значит «челюсть, скулы», а слово юшка — «жижа» (также и «уха»).
Пойдем далее. Глава «Два солдата»:
А старик, одевшись в шубу И в очках подсев к столу, Как от клюквы, кривит губы — Точит старую пилу.
— Вот не режет, точишь, точишь, Не берет, ну что ты хочешь!.. — Теркин встал:
— А может, дед, У нее развода нет?
Поищи-ка, дед, разводку. Мы ей сделаем развод.
Что здесь останавливает ваше внимание? Знаете ли вы, что обозначают слова развод и разводка? Они являются профессионализмами. Помните, как располагаются у хорошей пилы зубья? Как говорит В. Даль в «Толковом словаре живого великорусского языка», «в разбежку, через один туда и сюда». Развод и есть попеременное наклонное положение зубьев пилы по отношению к ее плоскости. А делают его с помощью специального инструмента — разводки (ср. слова отвертка, прищепка, терка, краска, подпорка и т. п.).
Все? Нет, есть и еще один примечательный, хотя и менее заметный факт. Где стоит ударение в слове кривит! У Твардовского в соответствующей строчке, о чем свидетельствуют правила стихотворного размера, в глаголе кривит ударение падает на первое и. А в соответствии с законами орфоэпии ударение здесь должно быть на втором — кривит. Чем же можно объяснить это отступление А. Т. Твардовского от современных литературных норм? Только одним — влиянием просторечия или диалектной речи. Возникает сразу и еще один вопрос: насколько допустима такая «поэтическая вольность»? Не грубая ли это орфоэпическая ошибка? Данные истории русской системы ударения говорят, что форма кривит извинительная. Такое ударение вполне соответствует тенденциям развития нашего ударения в последнее время, в частности переносу его в глаголе с окончания на основу. Мы говорим, например, тащит, катится, тогда как у Пушкина наблюдается тащит, катится:
Мужику какое дело?
Озираясь, он спешит;
Он потопленное тело
В воду за ноги тащит...
Из-за туч луна катится Что же? голый перед ним: С бороды вода струится, Взор открыт и недвижим...
{«Утопленник»)
Но вернемся к «Василию Теркину». Остановимся на трех четверостишиях из глав «Теркин — Теркин», «О награде», «О потере»:
Прибаутки, поговорки
Не такие ловит слух...
— Где-то наш Василий Теркин? —
Это слышит Теркин вдруг.
И дымил бы папиросой, Угощал бы всех вокруг. И на всякие вопросы Отвечал бы я не вдруг.
Говорит боец:
— Досадно,
Столько вдруг свалилось бед:
Потерял семью. Ну, ладно.
Нет, так на тебе — кисет!
Во всех приведенных четверостишиях Твардовский среди других слов употребляет и слово вдруг. Обратили ли вы на него внимание? Нет? Это вполне объяснимо и понятно. Ведь наречие вдруг является самым что ни на есть нашим словом, очень частотным, обиходным и кажется простым и неинтересным. Его актуальное значение — «неожиданно, внезапно». Именно оно ярко и четко выступает в первом отрывке: «Это слышит Теркин вдруг» (= «внезапно, неожиданно»). Но обратимся ко второму четверостишию. Что здесь? На этот вопрос «отвечал бы я не вдруг», а подумав. Ведь в приведенной строчке слово вдруг определенно имеет другое значение, сейчас для него уже устаревшее й периферийное. И не заметили вы это потому, что читали не задумываясь, покоряясь ритмике и музыке стиха. Если же вы остановите на слове свой лингвистический взгляд, то увидите, что здесь наречие вдруг имеет значение «сразу». А вот о значении слова вдруг в третьем отрывке определенно сказать нельзя: окружающий контекст позволяет квалифицировать его и как «внезапно, неожиданно», и как «сразу». Такие альтернативные решения приходится иногда допускать. Как будто все? Не спешите. Как вы произносили слово вдруг, читая первое четверостишие? Если [вдрук], то вы тем самым разрушали версификационную структуру отрывка, так как наше вдруг рифмуется со словом слух. Значит, надо — чтобы рифмовка была в целости и сохранности — произносить [вдрух]. Но такое произношение г как [х] на конце слова в литературном языке не принято; это нарушение орфоэпических норм: в литературном языке звук г на конце слова «оглушается» только в [к].
Я очень люблю Твардовского, но истина мне дороже: поэт здесь погрешил против законов литературной речи. Впрочем, такие погрешности встречаются не у него одного, а у него довольно редко.
Он позволил себе такую поэтическую вольность, которая выходит за рамки языковых приличий: г как [х], а не [к] на конце слова у него никак не мотивирован, а в художественном тексте все вне литературное, в том числе и диалектизмы (произношение г как [х] на конце слова отражает фонетику южновеликорусского наречия), должно быть стилистически оправданным.
Кстати, известен ли вам глагол проницать? Впрочем, я задал риторический вопрос. Конечно, вы его не знаете. И это совершенно естественно, поскольку его нет и в современном русском литературном языке. Другое дело — глагол проникать и прилагательное проницательный — «наблюдательный, быстро понимающий». А вот у Твардовского глагол проницать встречается: «И держись: наставник строг — Проницает с первых строк...»
Чем является в стихотворной речи поэта проницает? Может быть, это его неологизм? У А. Твардовского ведь созданные им слова редко, но встречаются (см. хотя бы индивидуально-авторские новообразования А. Твардовского в «Стране Муравии»: «Муравия! Муравия! Хорошая страна!..», ср.: «Была Муравская страна, И нету таковой. Пропала, заросла она Травою-муравой»; суетория: «Конец предвидится ай нет Всей этой суетории» — суетория (сложносокращенное слово из существительного суета и конца слова история).
Обращение к 17-томному «Словарю современного русского литературного языка» показывает, что это не так. Перед нами одно из многочисленных по своей стилистике очень острых употреблений архаической лексики: в XIX в. старославянское по своему происхождению слово проницать (ср.: нарекать — нарицать, воскликнуть — восклицать) в литературе свободно еще употреблялось (ср. в «Идиоте» Ф. М. Достоевского: «Ну, вот вам, одному только вам, объявлю истину, потому что вы проницаете человека»).
Значит, в данном случае мы имеем дело с «законным» использованием поэтом ныне уже устаревшего глагола в художественно-выразительных целях, конкретно — для создания полускрытой и потому еще более экспрессивной и злой иронии.
Как видим, не надо сбрасывать со счетов, что даже самый современный нам поэт для определенных стилистических нужд использует элементы «поэтического вчера», в том числе также и устаревшие слова и обороты, находящиеся ныне на самой что ни на есть языковой «Камчатке».
Еще с большим количеством языковых «шумов и помех», естественно, современный читатель встречается в художественных произведениях прошлого. Прекрасная иллюстрация этого — комедия «Горе от ума» А. С. Грибоедова. Как известно, в историю русской художественной литературы А. С. Грибоедов вошел как автор одного произведения, однако такого глубокого по содержанию и блистательного по языку, что оно по справедливости оказалось «томов премногих тяжелей» и по своему общественному значению, и по своей художественной форме. Один день в доме Фамусова для создателя «Горя от ума» стал заслуженным писательским бессмертием. Строительным материалом для «Горя от ума» Грибоедову (это диктовалось принятым писателем реалистическим изображением действительности и жанром произведения) послужил обиходный русский язык его эпохи. Естественно, этот материал не был однородным и включал в себя — наряду с московским просторечием как языковой основой комедии — также и определенные факты письменного языка, правда почти исключительно лишь постольку, поскольку они стали неотъемлемой принадлежностью устной речи соответствующих героев (например, Чацкий «говорит, как пишет»). Отложились в комедии, ввиду того что она была написана стихами, конечно, и отдельные ходячие слова и формы поэтического языка первой половины XIX в.
Таким образом, язык «Горя от ума» выступает в качестве естественного и ограниченного сплава наиболее жизнеспособных фактов устной и письменной речи той самой эпохи, когда стал складываться современный русский литературный язык.
Задание 1. Попытайтесь определить, как — в результате словообразования или посредством единого акта словопроизводства — возникли следующие далее слова. Если они образованы каким-либо способом словопроизводства, укажите, каким именно.
Здравомыслящий, зернохранилище, столпотворение, перегибать, зубоскал, заблагорассудится, сногсшибательный, по-братски, чуть-чуть, до упаду, тотчас, вековечный, зимой (не летом), столовая, цимлянское, скоростной, скоропортящийся, долгожданный, долгорукий, надомница.
Задание 2. Определите, в результате какого типа словопроизводства — прямого или обратного — появились слова дояр, доярка, вдохновение, вдохновить, пускать, фляжка.
При решении используйте «Школьный этимологический словарь русского языка: Происхождение слов» Н. М. Шанского и Т. А. Бобровой (3-е изд. М.: Дрофа, 2000).
Задание 3. Поясните, как были образованы слова каша, винегрет, окрошка — в значении «путаница, мешанина»; страшно, жутко, ужасно — в значении «очень»; море, река, потоки (слев) — в значении «очень много».
Задание 4. Укажите, каким морфологическим способом словопроизводства образованы следующие слова.
Белочка, лампочка, понаговорить, запуск, разливать, СМИ, телешоу, плащ-палатка, садовод, половодье, треволнение, суглинок, досрочный, солнцезащитный, распад, подстаканник, шапка-ушанка, взрыв, спец, неуд, литературоведение, водопроводчик, головокружение, путь-дорога, аморально, распродажа, выпускница, тошнотворный, РАН, ваучеризация, забытый.
Задание 5. Определите, какие слова образованы с помощью циркумфикса, а какие — суффикса или приставки.
Пришкольный, непромокаемый, выдвиженец, обеспокоить, обессилеть, соразмерность, соискательница, по-человечески, срезаться, сработаться, выработка, выбросить, вжиться, повернуться, непроходимый, переоформить, прикарманить, прилечь, побережье.
Задание 6. Установите, к какой разновидности слов, образованных сложением, относятся следующие лексические единицы.
Снегопад, ГОСТ, СНГ, космовидение, диван-кровать, собес, зоосад, железнодорожный, ЧП, загс, вуз, руки-ноги, отец-мать, самбо, завуч, медсестра, водоснабжение, корпункт, сельскохозяйственный.
Задание 7. Определите, с помощью какого способа словопроизводства образованы данные слова.
Атомоход, головокружение, черноморец, редколесье, квартплата, лермонтовед, шагомер, орденоносец, кожимит, ТЭЦ, рация, игротека, космонавт, Каспий, блинная, волнообразный, обезболить, удаль, контра, боеголовка, обнадеживать, заинтересовать, многонациональный, зарубежье, НИИ, повзводно.
Задание 8. Определите, посредством суффикса или приставки образованы следующие слова.
Разбрасывать, рассердиться, аполитичный, пригород, приморье, вооружаться, безграмотный, неграмотный, поинтересоваться, погрузиться, безотказно.
Задание 9. Определите, на базе какого фразеологического оборота и как образованы данные ниже слова.
Заполярье, осадки, смотаться «убежать», неформал, де-мисезон, песок, электричка, осточертеть, взбелениться, перегибать, насобачиться.
Задание 10. Определите, по какой модели, как и на базе чего образованы приведенные ниже индивидуально-авторские неологизмы.
Я опьянен, я очарован. Короче — я огончарован (Пушкин); толкастика (Чехов); полуподлец, полуневежда (Пушкин); бездарь (Северянин); громокипящий (Тютчев); тарел (Вознесенский); русал (Нагибин); головотяп (Салтыков-Щедрин); нимф (Ильф и Петров); спаха (А. Белый).
Задание 11. Определите, каким способом словопроизводства созданы приведенные ниже неологизмы В. Маяковского.
Пошляпно, щен, бегня, бредь, калекши, косоного, прови-тязь, раздождиться, нянь, щекопузье, юбилеить, боксеровид-ный, вкресленный, гора-вулкан, жизнестроение, загранич-ник, зыч «сильный крик», легендарь «все легендарное» (со-бир.), ор «крик», плоскокрыший, работца, рай-страна, слово-пады, стихозы, стрезветъ, фырком, экспрессионер.
Задание 1.
В глаголе переоформить морфемы располагаются линейно и обособленно, не накладываясь друг на друга: пере[о-форм-и(ть)]. Словообразовательный процесс шел таким образом: форма — оформить — переоформить. Глагол оформить выступает как производное от существительного форма с помощью одновременного присоединения о — и(ть). Образование о — и(ть) представляет собой один из видов циркум-фикса, единой биморфемы с дистантно расположенными частями, генетически представляющими собой приставку о-и суффикс -и(тъ). С помощью циркумфикса (термин образован по аналогии с терминами суффикс, префикс, инфикс от лат. circus «круг») слова образуются «окружением» производящей основы, как рамкой, с обеих сторон (см. ниже по — ому в по-хорошему, па — ок в пасынок, при — и(ться) в прилуниться^ т. д.).
В прилагательном розоватый (слегка розовый) суффикс неполноты проявления качества -оват- (ср. красноватый, беловатый, зеленоватый и т. д.) частично апплицировался на -ое- производящей основы розов(ый), кстати, уже непроизводной, несоотносительной со словом роза (ведь розы могут быть даже черными): розоватый (см. подробно об этом выше с. 232 и след.).
Слово приеду делится на при-[е-д(у)], морфемы в нем располагаются друг за другом (ехать — еду — приеду). А вот в близком ему тоже глаголе движения приду приставка прилегла, на корень -и-. Формула этого слова может быть обозначена так: при-д(у) (ср. уйду, иду).
Суффикс -д- выделяется в этом слове как показатель основы настоящего времени (ср. пройти; см. ниже о глаголе разой-титься).
Глагол встать имеет несколько значений и в зависимости от семантики в нем мы находим то линейное, то апплициро-ванное расположение морфем в слове. Слово встать в значении «подняться вверх» (ср. взлететь, вспорхнуть и т. д.) делится на три морфемы: приставку ее-, корень -ста- и инфинитивное -ть, две первые частично накладываются друг на друга: ~вста(ть).
Слово встать в значении «поместиться» (в этот угол этот шкаф не встанет) тоже делится на три морфемы, но иначе: в-ста(ть).
Апплицированно располагаются морфемы в глаголах пнуть и отворить. По соотношению с пинать, стукнуть в пнуть выделяются корень пн-, суффикс однократности -н-, суффикс инфинитива -у- и инфинитивное оЧасть корня (н) совместилась с суффиксом -н-. По соотношению с затворить, притворить в отворить мы должны с точки зрения современного языкового сознания выделить от-твор-и(ть) со слиянием конца приставки и начала корня.
Правда, в этимологическом плане здесь все не так; именно этот глагол послужил источником первоначально ошибочной трактовки его и ему родственных. Исходно он делился на приставку от-, корень -вор- и суффикс -и(тъ) (ср. однокорневые диал. заворина «засов», ворота* < vorta и др.).
Наконец, существительное летопись «погодовая запись». В нем морфемы идут одна за другой отдельно: лет-о-пись( ). Корни лет- и пис'- выделяются с учетом значения этого слова (погодовая запись) и супплетивности форм год — два года — пять лет, многолетие и т. д., где лето — «год», а не «лето».
Задание 2.
В формах вынес и вынесли по четыре морфемы: вы-несл(и), вы-нес-( )-( ) (с нулевыми суффиксом прошедшего времени и окончанием мужского рода).
В словах баночка и белочка соответственно три и четыре морфемы: баноч-к(а) и (бел-оч)-к(а). Корень бел- связанного характера, существующий только в соединении с разными суффиксами, выделяется по соотношению с прилагательным беличий.
В слове комочек мы выделяем корень ком-, суффиксы -оч-(-ок-) и -ек(-к); в слове замочек — корень замоч- (замок) и суффикс -ек — связь с замкнуть, отомкнуть этим существительным уже потеряна. Глагол разбежаться делится на раз-[беж-а(ть)]-ся с циркумфиксом раз — ся (бег — бежать — разбежаться). Глагол разувериться делится на [раз-/у-вер-и(ть)/]-ся (вера — верить — уверить — разуверить — разувериться).
В прилагательном розовое (варенье) три морфемы: корень роз-, суффикс -ое- (ср. малиновое (варенье) и т. п.) и окончание -ое. В прилагательном розовое (платье) — две: непроизводная основа розов- и окончание -ое (см. выше задание 1).
Задание 3.
В слове суперобложка, кроме корня -лож-, выделяются приставки супер- и об-, суффикс -к- и окончание -а: супер-[(об-лож)-к(а)].
В глаголе отчехвостить содержатся приставки от- и че-, корень -хвост- и суффикс -и(ть). Этот глагол возник на базе сочетания (отхлестать) и в хвост, и в гриву (приставка не- < *ке, с чередованием е/о — ко- в колупать; отмечается в отчекрыжить, диал. челу ска «шелуха», родственном лускать (семечки) и т. д.).
В существительном регресс выделяются две служебные морфемы: нулевое окончание им. п. ед. ч. и приставка ре- (ср. прогресс, реорганизация). Корень -гресс- является связанным, так как вместе с окончанием слова не образует и отмечается лишь в словах-антонимах прогресс и регресс.
В слове сухофрукты, образованном сложением с помощью соединительного о на базе сочетания сухие фрукты, выделяются, кроме корней, соединительная гласная (интерфикс) о и окончание -ы.
В слове игротека по соотношению с существительным игра вычленяется (кроме корня игр-) окончание -а(ъ) и суффикс -отек-, который содержится также в словах фильмотека, дискотека и др. Деление этого слова на игр-о-тек(а) неверно, так как звукосочетание тек в качестве корневой морфемы ни в каком другом слове русского языка не выделяется (слово teke «склад» известно лишь в древнегреческом языке).
В наречии по-хорошему выделяется корень хорош- и циркум-фикс (см. выше) по — ому, ср.: по-доброму, по-старому и т. д.
В прилагательном волнистый, кроме непроизводной основы волн-, выделяется суффикс ист- и флексия -ый. Та же флексия выделяется в прилагательном волнообразный, где мы имеем корень волн-, интерфикс -о- и суффиксоид -образн-, равнозначный суффиксу -ист- в волнистый. В слове волнообразный выделяется уже не полнокровный корень конкретного значения образ- с суффиксом -н-, а суффиксоид, т. е. корень абстрактно-суффиксальной семантики (ср. крестообразный, шарообразный, желеобразный и т. д.).
В слове лентяй перед нулевым окончанием им. п. ед. ч. выделяется так называемый нерегулярный суффикс -тяй. Его сейчас нет ни в каком другом слове. Образовано же оно (о чем говорит уже этимологический анализ) с помощью суффикса -яй от слова лента «лентяй», в диалектах еще известного.
В глаголе озадачить выделяется циркумфикс о — и(тъ), вобравший внутрь себя непроизводную основу -задач- (ср. объегорить и т. д.).
В наречии силком — по соотношению со словом сила — выделяется суффикс -ком, ср. пешком (о происхождении слова силком см. выше).
В существительном пирожковая, кроме корня пирож- (пирог), выделяются суффиксы -к(-ок-), -ое- и синкретическая морфема суффикс-окончание -ая, указывающая как на помещение (ср. шашлычная, рюмочная, пивная и т. д.), так и на им. п. ед. ч.
Существительное обезболивание выделяет циркумфикс
обез-------и-, корень боль-, суффиксы -ва-, -nuj- и окончание -е
(боль — обезболить — обезболивать — обезболивание, ср. обескровить и др.).
Иным будет деление на морфемы обеспокоить: покой — беспокоить — обеспокоить: о[бес-покой-и(ть)].
В существительном трезвон «сильный звон» выделяется приставка тре-, корень -звон и нулевое окончание им. п. ед. ч.; ср. треволнение «сильное волнение».
Иным будет морфемное строение слова треножник, где тре- является не усилительной приставкой, а сочетанием корня тр- и соединительной гласной е: три ноги — тренога — треножник.
Глагол прилуниться содержит полиморфемный циркумфикс при-----и(ть)ся и непроизводную основу лун(а); ср.:
приводниться, примарситься. В слове космовидение, кроме двух корней — косм- (ср. космический) и вид- и интерфикса о, суффикс -enuj- и окончание -е.
Задание 4.
В первой цепочке слов у существительных — по соотношению с производящими словами — выделяются: предметный суффикс -овник в шиповник («растение с шипами»); суффикс лица -ник (церковь — церковник); предметный суффикс -ник, не меняющий значения исходного слова (тут — тутовое дерево — тутовник); предметный суффикс собирательного значения -ник (слово — словник, ср. словарь).
Во второй цепочке слов выделяются суффиксы: -к(а) (бочка — бочонок, со связанным корнем боч-); -очк(а) (звездочка — звезда); -к(а) (трубка (труба) — трубочка); -к- (юбочка — юбка); -к- (дочка — дочь); -к- (одиночка — одинокий); -к- (заточка — заточить). Но все эти суффиксы являются омонимичными. В словах дочка, юбочка, трубочка суффикс -к(а) — уменьшительно-ласкательный, как и суффикс -очк(а) в слове звездочка; в слове бочка — суффикс -к(а) — предметный; в слове заточка — суффикс -к(а) имен действия; в слове одиночка — предметный суффикс -к(а), образующий слова на базе сочетаний прилагательного и существительного (ср. одиночная камера — одиночка, одинокая женщина — одиночка, бетонная дорога — бетонка, фугасная бомба — фугаска и т. д.).