Нa этот вопрос можно ответить (и это будет одинаково правильно!) по-разному. Все дело в том, о каком корне пойдет речь.
Если в слове солнце надо выделить корень, т. е. непроизводную основу, которая имеется в нем с точки зрения современного русского языка, то это будет соли-. Та же непроизводная основа связанного характера содержится в словах солнышко, подсолнух. Все эти существительные соответственно имеют суффиксы -ц- (ср. сердце, донце, сальце), -ышк- (ср. перышко, зернышко, горлышко) и -ух- (ср. кожух).
В диалектах тот же корень содержат слова посолонь «по солнцу», солнопек «солнцепек», усолонь «тень» и др. А в стихах С. Есенина мы наблюдаем эту непроизводную основу и в свободном виде (солнъ).
Придется ответить на вопрос заголовка совсем по-другому, если в слове солнце надо выделить корень с этимологической точки зрения, т. е. такую часть, которая далее не членится даже при привлечении сравнительно-исторических данных.
В таком случае в качестве корня в нашем слове необходимо будет выделить сол- (< съл-, ср. др.-рус. сълньце). Этот корень вычленяется в нем по сопоставлению с родственными словами в других индоевропейских языках: др.-прус, saule, лат. sol, др.-сканд. sol, греч. helios, нем. Sonne — в значении «солнце», греч. selene «луна» и др.; следующая после сол- морфема -н-в этимологическом плане будет суффиксом.
Этимологический анализ обнаруживает в слове солнце тот же корень, что и, например, в словах гелий (от греч. helios) и солярий «площадка для приема солнечных ванн» (от лат. solarium «терраса», производного от Solaris «солнечный»). Более того, в известной степени слову солнце окажутся родственными названия гелиотропа и зонтика. В слове гелиотроп слову солнце «родной» является часть гелио- (см. выше), часть-троп (ср. поэтический троп) передает греч. tropos «поворот». Цветок назван так за те же свойства, что и подсолнечник. У слова зонтик нашему существительному «родственником» приходится часть зон-: в голландском языке, откуда нами было взято это название, zondek является сложением слов zon «солнце» и dek «покрышка». До заимствования этого слова в нашем языке для названия зонтика от солнца использовалось слово солнечник. Ср. в «Путешествии» И. Петлина 1618 г.: А над воеводами несут солнешники великие.
Перед тем, как мы расстанемся, совершите самостоятельное небольшое путешествие по стихотворным страницам А. Т. Твардовского, с анализа художественного текста которого мы начали конкретный разговор о поэтическом слове, впервые посмотрели на литературное произведение внимательными глазами.
Выполните еще одно (последнее) мое задание по определению значения и характера употребления, художественной значимости, оригинальности и правильности содержащихся в приводимых далее отрывках слов, форм и выражений. При необходимости обращайтесь к толковым словарям, но прежде попытайтесь вывести искомое из окружающего контекста сами. Ключ, по которому вы можете проверить правильность ответов, находится, как обычно, за данным заданием. Не заглядывайте туда, прежде чем не попытаетесь вначале решить для себя вопрос сами. Однако обязательно и тщательно прочтите после мои ответы. Пусть даже в моих вопросах к вам будут, как писал поэт, «совсем знакомые слова». Уверяю, что и при правильном решении вами поставленной задачи в моем «ключе» вы обязательно найдете что-то для вас незнакомое, интересное и полезное.
I. Что обозначают выделенные курсивом слова? Почему А. Т. Твардовский употребил их здесь? В какой степени использование им соответствующих фактов оправдано и соответствует литературным нормам современного русского языка?
1. Нас отец, за ухватку любя, Называл не детьми, а сынами. Он сажал нас обапол себя И о жизни беседовал с нами. («Братья»)
2. И девчонка у колодца Скромный делает кивок. Журавель скрипит и гнется, Вода льется на песок.
(«Шофер»)
Поник журавель у колодца, И некому воду носить. И что еще встретить придется — Само не пройдет, не сотрется, — За все это надо спросить...
{«Армейский сапожник»)
3. Косые тени от столбов Ложатся край дороги. Повеет запахом хлебов — И вечер на пороге.
{«В поселке»)
4. У дороги дуб зеленый Зашумел листвой каляной. Над землею истомленной Дождь собрался долгожданный...
{«В поселке»)
5. От порога дед спешит Сразу все заметить: Вот яичница шипит
С треском на загнете. («Еще про Данилу»)
6. И на каждой печке новой, Ровно выложив чело, Выводил старик бедовый Год, и месяц, и число.
(«Ивушка»)
7. Ты проглядел уже, старик, Когда из-за горы
Они пробили бечевик К воротам Ангары.
(«Разговор с Падуном»)
8. Дорога дорог меж двумя океанами,
С тайгой за окном иль равнинами голыми. Как вехами, вся обозначена кранами — Стальными советского века глаголями.
(«Дорога дорог»)
9. Когда над изгибом тропинки
С разлатых недвижных ветвей Снежинки, одной порошинки, Стряхнуть опасается ель.
(«Спасибо за утро такое,..»)
10. На дне моей жизни, на самом донышке Захочется мне посидеть на солнышке, На теплом пёнушке. («На дне моей жизни...»)
11. Чуть зацветет иван-чай, — С этого самого цвета — Раннее лето, прощай, Здравствуй, полдневное лето.
(«Чуть зацветет иван-чай...»)
12. В зрелости так не тревожат меня Космоса дальние светы,
Как муравьиная злая возня Маленькой нашей планеты. («Полночь в мое городское окно...»)
П. Найдите сами слова и обороты, требующие толкования с позиции рядового читателя, и попробуйте объяснить их значение и употребление:
1. И среди дерев укрыт, Выстроившись чинно, Дружно воет и гудит Городок пчелиный. Луг некошеный душист, Как глухое лядо.
Вот где благо, вот где жизнь — Помирать не надо.
(«Еще про Данилу»)
2. Где нет ни жары парниковой, Ни знатных зимой холодов, Ни моря вблизи никакого, Ни горных, конечно, хребтов;
Ни рек полноты величавой, А реки такие подряд, Что мельницу на два постава, Из сил выбиваясь, вертят.
Ничем сторона не богата, А мне уже тем хороша, Что там наудачу когда-то Моя народилась душа.
Что в дальней дали зарубежной, О многом забыв на войне, С тоской и тревогою нежной Я думал о той стороне.
(«О родине»)
3. Все так: и краток век людской, И нужен людям свет,
Тепло, и отдых, и покой, — Тебе в них нужды нет. Еще не все. Еще у них, В разгар самой страды, Забот, хлопот, затей иных И дела до беды.
{«Разговор с Падуном»)
4. Там память горя велика, Глухая память боли. Она не стишится, пока Не выскажется вволю.
(«Дом у дороги»)
5. В холодной пуне, не в дому, Солдат, под стать чужому, Хлебал, что вынесла ему Жена тайком из дому.
(Там же)
6. И сладко пьет родной, большой, Плечьми упершись в стену,
По бороде его чужой Катятся капли в сено.
(Там же)
7. Я мал, я слаб, я нем, я глуп И в мире беззащитен;
Но этот мир мне все же люб — Затем, что я в нем житель.
(Там же)
8. Из новоприбывших иной — Гостинцем не погребуй
Делился с пленною семьей Последней крошкой хлеба. (Там же)
9. И тут, на росстани тайшетской, Когда вагон уже потек,
Он, прибодрившись молодецки, Вдруг взял мне вслед под козырек. («За далью — даль»)
10. И очутиться вдруг в Сибири В полубезвестной точке той,
Что для тебя в подлунном мире — Отныне дом и адрес твой.
{Там же)
11. А мы тем часом
Свою в виду держали даль. И прогремела грозным гласом В годину битвы наша сталь.
(Там же)
12. И, опершися на косье, Босой, простоволосый, Ты постоял — и понял все, И не дошел прокоса.
Не докосил хозяин луг, В поход запоясался, А в том саду все тот же звук Как будто раздавался.
Он сердце ей насквозь изжег Тоскою неизбытной, Когда косила тот лужок Сама косой небитой.
(«Дом у дороги»)
III. Какие строки из русской классики XIX в. вспоминаются вам при чтении приводимых далее отрывков? Чем они могут объясняться?
1. По окнам вспыхивает свет. Час мирный. Славный вечер. Но многих ныне дома нет, Они живут далече.
(«В поселке»)
2. Да, есть слова, что жгут, как пламя, Что светят вдаль и вглубь — до дна, Но их подмена словесами Измене может быть равна.
Вот почему, земля родная, Хоть я избытком их томим, Я, может, скупо применяю Слова мои к делам твоим.
(«Слово о словах»)
Нет, это не метеорологический вопрос, ответ на который мы ежедневно слышим в сводке бюро погоды. Наш вопрос относится не к самой погоде, а к слову, которым она называется, и имеет, таким образом, чисто лингвистический характер. Кроме того, он будет относиться также и к самому вопросу Какая погода? Как вы думаете, всегда ли возможен вопрос Какая погода? Вы уже в вопросе чувствуете отрицательный ответ? В таком случае вы правы.
Возможность вопроса Какая погода? зависит от значения существительного. Это вопросительное предложение имеет право на существование лишь постольку, поскольку слово погода обозначает просто состояние земной атмосферы и связанных с ней природных явлений и является нейтральным, безоценочным названием погоды. Тем самым вопрос Какая погода? предполагает словосочетания хорошая погода и плохая погода.
Но это наблюдается не всегда даже в поэтическом языке. И объясняется такой факт тем, что и в стихи «забредают» иногда семантические диалектизмы и архаизмы, слова, имеющие диалектное или устарелое — иное, нежели в литературном языке, — значение. Сравните приводимые ниже строчки из Пушкина и Прокофьева:
Брожу над морем, жду погоды, Маню ветрила кораблей...
Что весной на родине? Погода. Волны неумолчно в берег бьют...
Здесь (и в одном и в другом контексте) перед нами предстает иная с точки зрения современного русского языка диалектная «погода». Причем по существу — с прямо противоположными значениями. У Пушкина слово погода значит «хорошая погода, вёдро» (в переносном смысле — «удобное время»), у Прокофьева оно, напротив, употребляется в значении «плохая погода, ненастье, дождь, снег».
Как следует оценивать данное словоупотребление? Как не соответствующее литературным нормам и ошибочное? Ведь и у Пушкина, и у Прокофьева слово погода употребляется без какого-либо стилистического задания, хотя является диалектизмом. На первый взгляд как будто так, и порицания заслуживают оба поэта. Но подождите осуждать за неудачное употребление слова погода Пушкина. Нет, не потому, что он Пушкин. Совсем по другой причине.
У Прокофьева существительное погода «ненастье, дождь, снег» — явная ошибка и в известной степени лишь отзвук его родного диалекта. У Пушкина же слово погода «удобное время; хорошая погода, вёдро» — не диалектизм (в таком значении диалектным оно стало позднее), а архаизм времени, ставший таким для нас, а для него бывший еще актуальным словом литературного языка. Поэтому-то пушкинское употребление этого слова в смысле «удобное время; хорошая погода, вёдро» является таким же правильным, как и встречающееся в том же «Евгении Онегине» слово погода в современном значении:
В тот год осенняя погода Стояла долго на дворе... (гл. 5).
Кстати, архаическое сейчас погода «хорошая погода, вёдро» является первичным в общенародном языке. Этим, в частности, объясняется существование в нем таких слов, как непогода, погожий (денек), распогодилось «разведрилось» и др. Аналогичное семантическое развитие (от хорошего к нейтральному) наблюдается у слова путь, ср.: путный и беспутный, путём «хорошо» (ничего не сделает) и непутёвый и т. д.
Замечу, что сочетание Пушкина жду погоды (ср. фразеологизм ждать у моря погоды) этимологически тавтологично, так как ждать (от жьдати < гьдати) и погода (от погодити, в свою очередь образованного от годити «ждать», ср.: год, первоначально значившее «благоприятное, удобное время») являются словами одного и того же корня.
Относительное прилагательное от городского имени Таганрог в современной речевой практике употребляется в двух формах, одинаково правильных: таганрожский и таганрогский. Первая из этих форм является старой, вторая появилась сравнительно недавно. Более предпочтительной пока кажется первая, освященная не только длительностью употребления, но и большим «согласием» с издавна сложившейся системой чередования заднеязычных к, г, х и шипящих ч, ж, ш перед гласными переднего ряда.
Современный суффикс -ск- (-еск-) — ср. братский, дружеский и т. д. — в обоих вариантах восходит к старому -ъск- со звуком ъ перед ск, который после падения редуцированных либо исчезал (-ск-), либо прояснялся в гласный полного образования (-еск-).
Поэтому модель с чередованием заднеязычных и шипящих является исходной и более законной. Ведь 1) до утраты редуцированных перед гласным переднего ряда ь в суффиксе -ьск-мог быть только шипящий (ср. рижьскыи, варяжьскыи и т. д.), а 2) перед вокализованным вариантом суффикса -ск-, каким является морфема -еск-, и сейчас возможны одни только основы с чередованием (ср. пастушеский, дружеский, пророческий и т. п.). Форма таганрогский в качестве параллельного образования к слову таганрожский возникла значительно позже, когда в русском языке появилась возможность (и, как некоторые ученые даже утверждают, тенденция) ослабления строгости в реализации чередований.
В отдельных случаях новые формы без чередования «выжили» старые совершенно (например, петербургский, герцогский, казахский).
Глагол вынуть относится к числу немногочисленных русских слов, которые этимологически исходного корня в своем составе не содержат. Однако это не означает, что он с современной точки зрения является словом без корня. Непроизводная основа свойственна абсолютно каждому слову и является важнейшим элементом, мотивирующим его значение. Есть корень и в анализируемом глаголе, но это уже другой корень, не совпадающий с тем, который выделялся в нем в момент появления его в языке.
Наш глагол образовался (с помощью приставки вы-) от глагола яти «брать», так же как и взять (с помощью приставки въз~), объять (с помощью приставки объ-), внять (с помощью приставки вън-, ср. эту же приставку в словах внушить, вни-ти «войти» и др.), изъять (с помощью приставки изъ-) и др.
Позднее первоначальное выяти — выимати (ср. выемка) по аналогии с родственными вняти — внимати, сняти — снимати (с приставкой сън-, ср. ту же приставку в существительном снедь, родственном словам еда, есть и пр.) получило от них, как и другие глаголы (ср. отнять, принять, занять, перенять, обнять и пр.), «вставочное» н и стало звучать вы-нять — вынимать. Затем глагол вынять как форма совершенного вида подвергся уже аналогическому воздействию глаголов на -нуть типа стукнуть, двинуть, кинуть и т. д. и приобрел в результате этого современное звучание и структуру — вынуть. Поэтому в нем наблюдается не только процесс переразложения основы, но и явление аппликации морфем. Сейчас в глаголе вынуть (по соотношению со словами вынимать, выемка; отнимать, снять и пр.) непроизводная основа выступает в однозвуковом виде -н-, которое одновременно является и формой выражения суффикса однократности действия (ср. вынь, вынем, выну и пр.).
Таким образом, если раньше это слово делилось на вы-н-я-ть (< выяти по аналогии с въняти, съняти с заменой -/- на -н-), то сейчас оно делится на морфемы уже следующим образом: вы-н-у-ть, т. е. приставка вы-, непроизводная основа -н- («чередующаяся» с -ним-, -ем-, ср. вынимать, выемка), суффикс однократного действия -н-, суффикс -у-, выступающий как классовый показатель, подобный -а-, -о-, -е- в словах звать, колдть, тереть, и инфинитивное -тъ; корень -н- и суффикс -н- накладываются друг на друга, все остальные морфемы располагаются в «принятой» линейной последовательности, одна за другой.
Таким образом, слово вынуть и имеет корень (если понимать под ним непроизводную основу как ядро его лексического значения) и не имеет его (если понимать под корнем исходный «основный» материал слова). Такой своеобразный и, казалось бы, парадоксальный факт вполне понятен и исторически оправдан.
Очень часто недоуменно спрашивают, почему -ся перестало называться частицей и получило звание суффикса. Такие вопросы вполне понятны и обоснованны в своем возникновении, поскольку преподаватели русского языка в школе (да и обучающиеся тоже) издавна привыкли считать -ся возвратной частицей. Однако столь же понятным и обоснованным является определение -ся как суффикса в действующих учебниках. И вот почему.
В качестве определенной значимой единицы современного русского языка -ся, с одной стороны, не обладает теми свойствами, которые характерны для частиц, а с другой — имеет все признаки, присущие суффиксам. Разберемся в этом подробно.
Что представляют собой частицы, образующие известную часть речи? Это прежде всего слова, имеющие не только специфическое словное звучание и значение, но и полную словесную самостоятельность. В предложении они поэтому могут свободно передвигаться и располагаться после любого слова, ясно и четко осознаваясь как отдельная, самостоятельная, автономная лексическая единица. Вспомним хотя бы возможные варианты такого высказывания, какими являются предложения: Я уже вчера это знал, Я вчера уже это знал, Я вчера это уже знал, Я вчера это знал уже и Он бы этого не сделал, Он этого бы не сделал, Он этого не сделал бы.
Обратите, например, внимание на такие разные высказывания, которые возникают, когда начинают кочевать по предложению частицы только и нет: Только он тогда пожалел тебя, Он тогда пожалел только тебя, Он только тогда пожалел тебя; Не здесь твой плащ, Здесь не твой плащ. И т. д. Варьируя одно и то же, создавая совершенно новые смыслы или оттенки значения, частицы всегда живут своей собственной жизнью.
Является ли -ся, подобно частицам, самостоятельным словом? Нет, не является. В отличие от действительных частиц типа уже, только, бы, не, вот, еще, почти, лишь, разве, даже, неужели, же и т.п., существующих как слова в предложении, -ся в качестве определенного языкового факта наблюдается только в слове (либо в глаголе, либо в образованных от него причастии и деепричастии). А коли так, то -ся представляет собой лишь значимую часть слова, морфему, единицу внутрисловного проявления и семантики, неотделимую от соответствующих глаголов и их причастных и деепричастных образований.
В качестве покорневой служебной морфемы, находящейся после непроизводной основы, -ся может быть только суффиксом, и ничем другим. Правда, -ся стоит в слове после окончания (ср. носится, возвращающегося и т. д.), однако никто не предписывал суффиксу быть обязательно перед окончанием. Он может быть и пофлексийным. Суффиксом (об этом говорит и этимология этого слова) мы называем служебную значимую часть слова, располагающуюся после корня, неважно, сразу же после корня или нет, до окончания или после. По своему пофлексииному характеру суффикс -ся не одинок. Такими же пофлексийными суффиксами являются, в частности, суффиксы -то, -либо, -нибудь (ср. кого-то, кому-либо, кем-нибудь и т. д.).
Заметим, что морфемность -ся, равно как и -то, -либо, -нибудь, обозначена (в отличие от частиц, которые пишутся раздельно) и орфографически: -ся пишется слитно, а -то, -либо, -нибудь — через дефис, подобно префиксально-суффиксальному блоку по—и в словах типа по-братски.
Выше говорилось, что в качестве служебной морфемы, стоящей после корня, -ся может быть охарактеризовано лишь как суффикс. Такая квалификация -ся определяется, естественно, не одним только его покорневым местоположением: ведь после корня располагаются и окончания; -ся не является окончанием, в силу того что оно не имеет флексийной семантики. Известно, что окончания указывают на связи слова с другими словами в предложении, суффиксу же -ся такие функции не свойственны: он имеет различные, но всегда несинтаксические значения: значение взаимности (они целуются), страдательности (дом строится), интенсивности действия (стучатся) и т. д.
Таким образом, морфема -ся называется суффиксом потому, что она, находясь за корнем, не обладает семантическими признаками окончания и, напротив, имеет такие значения, которые целиком укладываются в смысловые рамки, характерные для суффикса. Суффиксом морфему -ся называют в науке о русском языке уже давно. В частности, так именовал -ся академик В. В. Виноградов в своей работе «Современный русский язык» еще в 1938 г., правда (имея в виду пофлексий-ный характер -ся), с уточняющим определением «агглютинативный». «Грамматика современного русского литературного языка» под ред. Н. Ю. Шведовой (М., 1970) называет -ся постфиксом, однако постфиксами могут быть и суффиксы, и окончания.
Суффикс -ся не всегда выступал, как это наблюдается сейчас, пофлексийным суффиксом. Было время, когда -ся действительно представляло собой частицу. Однако в качестве отдельного, хотя и служебного, слово -ся существовало лишь в древнерусском языке. Затем оно слилось с предшествующим глаголом, причастием и деепричастием и превратилось в суффиксальную морфему, стоящую после окончания. Вот один пример употребления частицы ся в древнерусском языке. В «Слове Даниила Заточника» (XII в.) мы встречаем такое предложение: Очима бо плачют со мною, а сердцемъ опосле смеют ми ся («Глазами плачут со мной, а сердцем после смеются надо мной»). Здесь совершенно самостоятельная и независимая, употребляющаяся отдельно частица ся находится там, где сейчас глагол без -ся (смеяться) даже невозможно представить, так как без -ся он вообще не существует.
В заключение отметим, что этимологически -ся представляет собой энклитическую (краткую) форму возвратного местоимения себя, т. е. в конце концов восходит даже не к служебному, а к полнозначному слову.
В заглавии этой заметки мы, конечно, прежде всего видим забавную игру слов. Ведь оно сразу напоминает нам газету с биографическими очерками под названием «Кто есть кто». И недаром, потому что сейчас мы обратимся к биографии слова кто. Но заглавие по прихоти лингвистической случайности содержит в себе информацию не только о том, что будет предметом нашего рассказа. Оно является одновременно и этимологическим сообщением, говорящим о том, что кто и что по происхождению тождественны. Как ни странно может показаться, но что есть кто, так же как и квадрат гипотенузы есть сумма квадратов катетов. Впрочем, обратимся к самим местоимениям.
Отметим только, что в некоторых родственных языках однокорневые формы могут быть тождественными даже с точки зрения смысла, а не одного лишь родства. Примером может служить латыш, kas, обозначающее и «кто», и «что».
Итак — кто. Как оно возникло, с какими словами находится в родственных отношениях? Литературное кто (из обще-слав. къто) появилось после падения редуцированных, как и диалектно-просторечное хто, последнее — в результате расподобления оказавшихся рядом взрывных к и т, в силу которого взрывное к заменили фрикативным х.
До этого в праславянском (а потом и в древнерусском) языке оно звучало как къто. Это слово появилось на свет как сложное. Его сложили из двух местоимений: относительно-вопросительного местоимения къ и указательного то. Последнее употребляется в нашем языке и сейчас.
А вот къ в качестве самостоятельного слова давно исчезло, хотя в виде составной части кое-где еще и известно. В частности, старое къ наблюдается в только что употребленном слове кое-где, в обеих составляющих это слово морфемах.
Приставка неопределенности кое- (ср. кое-кто, кое-как, кое-какие и др.) восходит к слову кое — форме среднего рода местоимения кой. Форма мужского рода этого местоимения (кой) в составе фразеологических оборотов употребляется до сих пор: кой черт, в кои веки, ни в коем случае и т. п. Она является не чем иным, как полной формой нашего къ: первоначальное къи (къ + указательное местоимение и) изменилось в кыи, а затем — после падения редуцированных (редуцированное ы в сильном положении прояснилось в гласный полного образования о) — в кой.
Наречие где появилось после падения редуцированного ъ и озвончения к перед д из общеславянского къде. Последнее же образовано с помощью наречного суффикса -де (ср. везде < весь и т. д.) от того же къ, что и кое-.
Заметим, что в кто старые къ и то полностью растворились и сейчас никак уже не ощущаются, так же, как и части, составляющие слово что.
Что — alter ego, второе «я» местоимения кто. Оно тоже возникло как сложное, и его составные части были по своей сущности теми же, которые когда-то были в слове кто. В качестве второй части сложения выступало то же указательное местоимение то. В качестве первой части — «передний» вариант местоимения къ — слово *кь, изменившееся в результате палатализации заднеязычного к перед гласным переднего ряда ь в ч (ср. река, но речка < р±чъка и т. п.). Древнерусское чьто (так и в общеславянском) с падением редуцированных изменилось в современное что.
Как и древнее къ, старое чь < *кь известно лишь в виде составной части. Причем содержащему его сейчас слову повезло больше, чем местоимению кой, имеющему фразеологически связанное употребление. Местоимение чей является сейчас самым обычным и свободным в своих словесных связях. А возникло оно, как и кой, в качестве полной формы от чь (+ и): чьи > чии > чей (ср. чья, чье, чьи), в результате прояснения редуцированного иве, точно таким же образом, как казначии — в казначей.
Теперь вам хорошо известно, что что есть кто. Но не будем ставить на этом точку. Еще несколько слов о слове то в разобранных только что местоимениях. Его там, как уже упоминалось, как отдельной лексической единицы давно нет. Но как составная часть оно в них существует и живет внутри них... как окончание. Действительно, по соотношению с падежными формами к-ого, к-ому, к-ем, о к-ом, чего, ч-ему, ч-ем, о ч-ем и т. д. в им. п. в словах к-то и ч-то выделяется окончание -то. Так что в словах кто и что то сейчас совсем не то, каким оно было в них в момент их рождения и каким является сейчас в качестве самостоятельного указательного местоимения.
Вспомните, если запамятовали, фонетическое явление гаплологии. Так называется упрощение одинаковых или схожих слогов в слове. В результате этого процесса слово становится на слог меньше, два стоящих рядом одинаковых или близких по звучанию слога сливаются в один. Последнее довольно часто приводит даже к изменениям в морфологической структуре слова. Гаплология меняет иногда «лицо» слова настолько сильно, что, для того чтобы установить его первоначальную форму, требуется вмешательство этимолога.
Так, если гаплология в словах знаменосец (из знаменоносец) и лермонтовед (из лермонтововед) повела лишь к наложению морфем и связи этих существительных с образующими (знамя, носить; Лермонтов, ведать) не нарушила, то в словах шиворот и перец она привела к полной их перестройке.
Мы уже не видим в существительном шиворот сложное слово. А ведь сначала оно звучало шивоворотъ и ясно осознавалось как сложное, состоящее из основ слов шивъ «шея» (от шити, как и шея < шия, буквально «то, что сшивает голову и туловище») и воротъ, связанных между собой соединительной гласной о.
Мы сейчас абсолютно не ощущаем суффиксальный характер слова перец. А ведь было время, когда это было ясно каждому; в древнерусском языке рядом с пьпьръць «перец» (в котором два начальных пь упростились в одно, а ь после падения редуцированных изменилось в е) употреблялось и его производящее пьпьрь «перец», передающее греч. peperi. Но вернемся к гаплологии, и уже не к понятию, а к слову. Странно, но тем не менее факт: термин, называющий явление гаплологии, существует как будто в незаконном, негаплологи-зированном виде. Вместо ожидаемого гаплогия перед нами гаплология, с двумя соседствующими ло. Почему же в слове гаплология не произошло гаплологии? Это объясняется двумя причинами. Во-первых, тем, что слово гаплология является недавним и книжным, а в современном литературном языке явление гаплологии наблюдается уже далеко не всегда (ср. прилагательное противовоздушная с двумя во). Во-вторых, тем, что это слово появилось как термин и в среде лингвистов, для которых правильное гаплогия было бы все же недостаточно точным и ясным с точки зрения своей терминологической структуры.
Болыпинство грамматических терминов русского языка так или иначе отражает соответствующие обозначения греческих грамматик древности. Указанные в заглавии названия в этом отношении исключения также не представляют.
Слово спряжение появляется для обозначения соответствующих изменений по лицам довольно поздно. Оно является неологизмом М. Смотрицкого (см. ниже) и родилось, несомненно, на базе более раннего термина супружество (того же корня), имевшего в XVII в. довольно длительную и прочную традицию употребления. Он, кстати, употребляется уже в статье «О осмих частех слова», в «Адельфотисе» и у Л. Зиза-ния (см. заметку «Когда и как появились грамматические термины склонение и наклонение»). Чем объяснить эту замену? Скорее всего, она объясняется двумя причинами: 1) стремлением М. Смотрицкого устранить из сферы грамматической терминологии слово, имеющее очень употребительный бытовой омоним супружество «брак»; 2) стремлением однотипно назвать изменение по лицам глагола и изменение по падежам имени, а в связи с этим ориентацией на образцы в виде склонение и наклонение.
Ответ на вопрос о том, как, в частности, возникло слово склонение, содержится в заметке «Когда и как появились грамматические термины склонение и наклонение».
Первоначальное супружество «спряжение» — старославянизм, совершенно точно калькирующий греческий термин syzygia, исходно обозначавший, между прочим, словоизменение в целом (как спряжение, так и склонение). Так что объединение спряжения с падежами в заглавии не столь уж странное. В греческом языке этот термин возник на базе слова syzygia в значении «связь, соединение; парная упряжка; пара, брак».
Как видим, и там понятие спряжения сопрягалось с понятием соединения, связи, супружества.
Термин падеж впервые отмечается в «Адельфотисе» (конец XVI в.). Он сменил употреблявшееся до этого слово падение, появившееся в русском языке как старославянизм (падение — словообразовательная калька греч. ptosis).
Книжный характер слова падеж определил его своеобразную огласовку с е, а не о под ударением. В омонимическом существительном устной бытовой речи падёж (ср. падёж скота) отклонения не наблюдается и произносится ['о].
О названиях конкретных падежей попутно уже говорилось в заметке «О «вине» винительного падежа». Несколько добавлений.
Название именительный падеж появляется у М. Смотриц-кого. До этого исходный падеж именной парадигмы именовали то правым падением, то именовательным падением, то именовным падежом (греч. onomastike ptosis).
Тот же «родитель» и у родительного падежа. Этот термин также идет от М. Смотрицкого и сменил прежние терминологические сочетания родный падеж, родственное падение, родное падение (< греч. genike ptosis).
А вот название дательного падежа было знакомо грамотным людям и до М. Смотрицкого. Между прочим, именно оно (вместе с именем звательного падежа) послужило образцом, по аналогии с которым создавались остальные падежные «фамилии».
Фразеологическое сочетание дательный падеж появляется одновременно со словом падеж в «Адельфотисе». Оно сменило более старый термин дательное падение, который является дословным переводом соответствующего греческого грамматического термина dotike ptosis.
Творцом современного имени творительного падежа, как и винительного, был, вероятно, Л. Зизаний. Во всяком случае, первый раз этот термин мы видим в его книге «Грамматика словенска совершеннаго искусства осми частей слова и иных нуждных» (Вильно, 1596).
О предложном падеже говорилось уже в заметке о винительном. Его название — изобретение М. В. Ломоносова, до этого он носил имя, данное ему М. Смотрицким, — сказатель-ный (говорить — сказать о чем-нибудь).
Осталось сказать два слова о последнем — звательном — падеже. Его название родилось, вероятно, вместе с наименованием дательного в «Адельфотисе» в результате замены в старом обороте звательное падение, встречающемся еще в статье «О осмих частех слова», слова падение существительным падеж. Исходный оборот звательное падение — калька греческого синонима kletike ptosis.
Как можно видеть, названия падежей создавались у нас с оглядкой на греческие прототипы при переводе грамматик, если, конечно, не были заимствованы из старославянского.
Греческие грамматики заимствовали, очевидно, понятие ptosis (откуда идет наш падеж) из игры в кости. Буквально ptosis значит «падение брошенной кости той или иной стороной кверху». Та или иная падежная форма сравнивается с той или иной стороной игральной кости.