Давайте вспомним дневниковую запись Печорина от 5 июня в романе М. Ю. Лермонтова «Герой нашего времени». Она начинается с описания Груш-ницкого, когда он, после производства в офицеры, впервые появляется в офицерской форме:
За полчаса до бала явился ко мне Грушницкий в полном сиянии армейского пехотного мундира. К третьей пуговице пристегнута была бронзовая цепочка, на которой висел двойной лорнет; эполеты неимоверной величины были загнуты кверху, в виде крылышек амура; сапоги его скрыпели; в левой руке держал он коричневые лайковые перчатки и фуражку, а правою взбивал ежеминутно в мелкие кудри завитой хохол...
В этом язвительном описании неизвестных современному читателю слов как будто нет. И тем не менее вряд ли вы полностью представляете изображаемую Лермонтовым картину вырядившегося Грушницкого. И дело здесь не только в том, что для правильного понимания необходимо хорошо знать значения слов и словосочетаний эполеты, крылышки амура и двойной лорнет. Нужно иметь в виду также и то, что непонятное может «прятаться» в самых понятных, обычных и обыденных словах.
Однако обо всем по порядку.
Значение слова эполеты, наверное, вам известно. Эполеты — это погоны с парадным шитьем, но погоны офицерские, поэтому слово эполеты ранее часто употреблялось как указание на принадлежность к офицерству:
Пришел Грушницкий и бросился мне на шею: он произведен в офицеры... — Толкуйте, толкуйте, доктор! вы не помешаете мне радоваться; он не знает, — прибавил Грушницкий мне на ухо: — сколько надежд придали мне эти эполеты...
О, эполеты, эполеты] ваши звездочки, путеводные звездочки.
Сравните подобное употребление у Пушкина:
Отроду моя солдатская шинель не была мне столь тягостна — отроду эполеты не казались мне столь завидными.
Чтобы воочию увидеть эти «неимоверной величины» эполеты у Грушницкого, надо также вспомнить крылышки амура, т. е. живописные и скульптурные изображения древнегреческого мифологического бога любви Амура в виде голого кудрявого мальчика с крылышками за спиной.
Теперь обратим внимание еще на одну деталь в портрете Грушницкого. На бронзовой цепочке щеголя висел двойной лорнет. Точное значение этого словосочетания и соответствующее зрительное представление вам дадут словарь В. И. Даля, «Словарь языка Пушкина» и контекст, взятые вместе. Лорнет — «складные очки в оправе». В принципе он может быть, как указывает В. И. Даль, и с ручкой, и на цепочке. У Грушницкого — на бронзовой цепочке. «Словарь языка Пушкина» утверждает, что у Онегина был двойной лорнет с ручкой (Двойной лорнет, сносясь, наводит На ложи незнакомых дам...). Судить о том, каким двойным лорнетом пользовался Онегин, мы не можем: контекст не дает для этого никаких, даже косвенных, показаний. Цепочка могла быть и у него!
А теперь — о том, что в словесном отношении не содержит в себе ничего несовременного, что совершенно понятно и в то же время не позволяет нам до конца и адекватно понять сообщаемое, коль скоро мы не знаем того, что заключено в так называемых «фоновых» долях значения слов, отражающих культурно-исторические факты. У Лермонтова в разбираемом отрывке подобное наблюдается в предложении Сапоги его скрипели. Оно является не простой констатацией факта скрипения. В противном случае эта фраза была бы лишней. Она имеет второй — очень информативный — план, являясь органической частью описания празднично-франтоватого костюма Грушницкого. Ведь в ней Лермонтов сообщает нам, что у его героя были также (вместе с двойным лорнетом, цепочкой, эполетами) и сапоги со скрипом, т. е. особые щегольские сапоги, по-особому сшитые сапожником, которые обычно надевались по праздникам. Вот что сообщает об этом в своем «Толковом словаре...» В. И. Даль: «Скрып, в сапогах, по заказу давальцев (т. е. заказчиков. — Н. Ш.)у лоскутки кожи, вымоченные в уксусе, пересыпанные серой и вложенные меж стельки и подошвы» — и приводит далее характерную пословицу Сапожки со скрыпом, а каша без масла.
Как видим, предложение Сапоги его скрипели — важный штрих в лермонтовском рисунке безвкусно одетого, расфранченного Грушницкого.
Разбирая слово по составу и привлекая в связи с этим родственные ему в настоящее время образования, нельзя это делать произвольно, путем простого его сопоставления с какими попало однокоренными словами. Правильное членение слова на значимые части невозможно без последовательного выделения в нем значимых частей в соответствии с тем, как в его строении отражен словообразовательный процесс, т. е. без учета связей и соотношений, существующих между членимой и производящей основами, иначе говоря — между анализируемым словом и его «родителем» или ближайшим «родственником».
Это является одним из наиболее важных правил разбора слова по составу. Только этот принцип дает возможность избежать в морфемном членении слова ошибок, выделить в нем реально существующие в данный момент значимые части слова и установить их связи и взаимоотношения, а тем самым также и современную структуру слова.
Так, правильное определение морфемного состава в словах марочка, ленточка и жилочка, содержащих, по первому впечатлению, как будто одинаковый суффикс -очк-, возможно лишь тогда, когда мы опираемся на непосредственные связи и соотношения этих существительных с их производящими марка, лента, жилка (в свою очередь образованным от жила). Показания ближайшего родства свидетельствуют, что в слове марочка выделяется суффикс -к- (при чередовании в корне марк-, марок-, мароч-), в слове ленточка — суффикс -очк-, а в слове жилочка — два суффикса -к- (в виде -оЧ- и -к-; ср. жила — жилка — жилочка).
Верное членение внешне идентичных по своим приставкам глаголов обесценить и обеспокоить оказывается возможным только при условии сравнения их с производящими словами цена и беспокоить (обесценить — «лишить цены», обеспокоить — форма совершенного вида от беспокоить). В первом слове выделяется в соответствии с этим приставка обес-, во втором — сначала приставка о-, а затем и приставка бес- (ср. покой).
Правило обязательного учета связей и соотношений разбираемой и производящей основ требует отказаться от разбора слова по составу начиная с корня. Разбирая слово по составу, нельзя сразу «зреть в корень». Слово надо членить «с конца», в нем надо снимать один слой за другим в порядке, обратном
словообразовательному процессу. Это не только позволяет выделять в слове значимые части и определять их действительное значение, но и различать похожие, но различные значимые части и структурные типы слов, т. е. является гарантией правильного вычленения значимых частей в слове. Это в то же время дает возможность определить взаимоотношения морфем в пределах слова, представить себе структурную формулу слова.
Принцип последовательного выделения морфем в слове с опорой на отношения ближайшего родства, когда эта процедура заканчивается, а не начинается выделением корня, должен быть определяющим. Ведь, как нельзя в матрешке сразу достать ту, последнюю и самую маленькую, которая далее не делится, не содержит в себе еще более крохотной, так же нельзя во всех случаях правильно уже «с первого захода» извлечь из многоморфемного слова корень.
Слово писательница обозначает писателя женского пола, писатель — человек, который пишет художественные произведения, писать — неопределенная форма, рядом с которой наблюдаются формы писал, пишу и т. д. (без -ть и -а-), употребляются родственные слова писец, писарь и др.
Так мы доходим до корня. Процесс словообразования, результатом которого явилось слово писательница, шел следующим образом: пис-(пиш-) —> писать (пишу, писал и т. д.) —> писатель —> писательница. При разборе слова по составу мы идем в обратном направлении: писательница —» писатель —> писать —» писал —> пишу.
С учетом последовательности присоединения морфем формулу структуры слова писательница можно представить в таком виде:
[(пис-а)-тель]-ниц(а).
Разбирая в соответствии с «принципом матрешки» слово увлекательность, мы (после выделения в нем нулевого окончания, ср.: род. п. ед. ч. увлекательности) соотносим его с образующим прилагательным увлекательный и выделяем суффикс -ость. Затем прилагательное увлекательный соотносим с производящим глаголом увлекать и вычленяем суффикс -телън-, далее глагол увлекать соотносим с формой совершенного вида увлечь (увлеку, увлечет и т. д.) и выделяем суффикс (несовершенного вида) -а-, потом соотносим глагол увлечь с производящим бесприставочным глаголом влечь (влеку, влечешь и др.) и вычленяем приставку у-, а вместе с ней, наконец, и корень влек-.
В формуле порядок присоединения морфем в процессе словопроизводства (мы шли опять «с конца») здесь выражается таким образом:
{[(у-влек)-а]-тельн}ость().
Было бы неправильным считать, что метод установления соотносительности членимой и производящей основ является единственным при установлении структуры слова. Уже говорилось о необходимости также учитывать грамматические формы слова и одноструктурные слова.
В том случае, если разбираются слова, имеющие в своем составе связанные нечленимые основы, сопоставление родственных слов поможет обнаружить их общий корень, который известен в настоящее время лишь в связанном виде.
Так, при членении слова переобуваться прием установления соотносительности членимой и производящей основ, после того как мы дойдем до обуть (переобуваться -» переобувать (переобуваю, переобувал) —> переобуть —> обуть), сменится приемом сопоставления соотносительных между собой родственных слов: рядом с обуть употребляется антонимическое разуть, что позволяет выделить в первом, кроме инфинитивного -тъ (ср. обувь), приставку об- и корень -у-.
Структурная формула слова переобуваться в соответствии с этим будет иметь такой вид:
{[пере-(об-у)]-ва-ть}ся.
Во избежание недоразумения заметим, что изложенная процедура последовательного членения слова не обязательно должна быть во всех абсолютно случаях словесно выраженной или даже письменно зафиксированной, хотя несколько слов на установочном уроке таким образом разобрать обязательно надо. Эта процедура может быть проведена и «в уме». Здесь все зависит от конкретно поставленной методической задачи.
Следует иметь в виду, что все изложенные выше правила и приемы разбора слова по составу будут эффективны только тогда, когда мы будем помнить ту простую истину, что о членимой основе можно говорить лишь тогда и лишь до тех пор, пока есть соотнесенная с ней основа нечленимая. Осуществляя последнюю операцию в процедуре деления слова на морфемы, т. е. вычленяя в нем нечленимую основу, особенно важно не смешивать словообразовательный анализ с языковым чутьем, свойственным всякому носителю языка (и даже изучающему неродную для него языковую систему).
Основа не может быть членимой, если то, что мы хотим выделить в данном слове в качестве корня, не является корнем в каком-либо другом слове. Слово может быть охарактеризовано как слово с членимой основой только в том случае, если рядом есть хоть одно родственное слово с той же точно нечленимой основой.
Именно поэтому, например, в относительном прилагательном розовый основа будет членимой, а в качественном прилагательном розовый со значением цвета она уже будет выступать как нечленимая (см. выше). В слове голубика основа является членимой и членится на корень голуб- и суффикс -ик-, а в слове брусника она должна быть охарактеризована как нечленимая.
Именно в силу зависимого характера членимой основы от обязательного наличия соответствующей ей нечленимой основы в слове смородина нельзя выделить суффикс -ин-, а в слове громадина (ср. громада, громадный) можно, в слове бодрый мы не имеем никакого права сейчас выделять суффикс -р-, а в слове мокрый (ср. мокнуть) должны выделить и корень мок-, и суффикс -р-, и т. д.
Вместе с тем следует иметь в виду, что при членении слова на морфемы необходимо сопоставлять его с родственными ему словами, но вовсе не всегда обязательно сопоставлять со словами одноструктурными. Производных слов с изолированными, единичными, только в них выделяющимися и существующими корнями нет и быть не может, но есть производные слова, в которых выделяются аффиксы, живые и существующие сейчас только в их составе.
Примеры таких нерегулярных служебных морфем среди окончаний выше уже приводились. В качестве единичных, экзотических суффиксов и приставок можно назвать суффикс -ичок в слове новичок (ср. новенький; в слове старичок — по соотношению со словами старик и старый — выделяются два суффикса — суффикс -ик и суффикс -ок), суффикс -овизн-в слове дороговизна (ср. дорогой), суффикс -ёл в слове козёл (ср. коза), приставку ку- в слове кумекать (ср. смекать, смекалка), приставку ба- в слове бахвалиться (ср. хвалиться) и т. д.
Исторический характер морфемного состава слова заставляет при его разборе по составу особенно осторожно определять существующую в настоящее время у слова нечленимую основу. Современный корень (нечленимая основа) и этимологический корень в слове далеко не одно и то же. В задачи морфемного анализа входит лишь определение в слове того корня, который оно имеет сейчас с точки зрения современной языковой системы.
Разбор слова по составу устанавливает лишь то, что данное слово представляет собой в словообразовательном отношении в настоящее время. Ответ на то, как данное слово возникло в действительности, словообразовательный анализ дает только в том случае, если рассматриваемое слово и сейчас имеет ту же структуру, какую оно имело в момент своего рождения. Этим обусловливается еще одно правило разбора слова по составу: анализируя структуру слова, ни в коем случае нельзя факты прошлого и других языковых систем отождествлять или даже смешивать с тем, что существует в русском литературном языке сейчас.
Так, нельзя выделять в слове отец корень от- и суффикс -ец, известные в древнерусском языке, так как рядом употреблялось и прилагательное отьнии «отцовский»; неверно выделять в слове митинг корень мит- и суффикс -инг, хотя в английском языке они в этом существительном четко выделяются, так как там рядом с meeting «собрание» существует и meet «собираться», и т. д. Ср. слова борец (бороться, борьба), кроссинг (кросс, кроссмен), в которых суффиксы -ец и -инг выделяются и в современном русском языке. В заключение следует отметить еще одно очень важное обстоятельство. Для того чтобы правильно устанавливать морфемный состав слова, надо хорошо представлять себе специфические особенности русского слова. Особенно важно здесь учитывать разные способы соединения морфем внутри слова друг с другом.
В частности, членя слово на морфемы, следует иметь в виду, что значимые части слова могут располагаться в нем не только в порядке линейной последовательности, одна за другой, но и накладываясь (частично или полностью) одна на другую. Поскольку соответствующие факты неоднократно уже разбирались, остановимся здесь лишь на двух глагольных примерах и разберем по составу слова приду и пнуть.
В слове приду прежде всего выделяется окончание -у (ср. придешь — придет и т. д.). Затем по соотношению с иду в нем следует выделить (ср. принесу — несу) приставку при-. Проведенное далее сравнение глагола иду с приставочным инфинитивом прийти устанавливает, с одной стороны, что -д- не является корнем, а представляет собой суффикс основы настоящего времени (этот суффикс содержится, например, и в глаголе еду, ср. ехать), а с другой стороны, оно свидетельствует о том, что корнем в иду и соответственно приду является -и-. В нашем приду это корневое -и- спряталось под приставкой при-. Таким образом, глагол приду делится на при-и-д-у, но приставка при- в нем наложилась частично на корень -и-. Между прочим, ранее, в древнерусском языке, этого не было и говорили и писали прииду, потом произошло стяжение гласных ии в и и на месте линейного расположения морфем возникла аппликация (наложение).
То же явление мы наблюдаем и в глаголе пнуть, в котором на корень пн- (ср. пинать) наложился суффикс -н- (ср. пну, пнешь, пнет и т. д.). Морфемный состав этого слова таков: корень пн-, суффикс однократности -н-, суффикс -у-, указывающий на класс глагола, и инфинитивное -тъ.
Наконец, разбирая слово по составу, следует не упускать из виду и того очень важного обстоятельства, что морфемный анализ слова не ограничивается одним правильным его делением на значимые части, не сводится к одному (хотя бы и правильному) членению лексической единицы на морфемы. В его задачи обязательно входит также и установление значения выделенных морфем, определение конкретной роли и функции каждой из них в разбираемом слове (ср. например, суффикс -ш-, являющийся соответственно: суффиксом жены в слове генеральша, женского пола в слове лифтерша и действующего лица в слове маникюрша; разные приставки с- в слове слететь, где с- указывает на движение сверху вниз, и в слове сформировать, где она лишь образует глагол совершенного вида, и т. д.).
Подводя итоги всему изложенному выше, хотелось бы порекомендовать при разборе слова по составу всегда обращаться с ним внимательно, бережно и «вежливо», не спеша, шаг за шагом выделяя в нем значимые части. Ведь «смотреть в корень» при разборе слова по составу — значит не только и не столько уметь извлечь его корень. Это значит уметь вскрыть внутреннее строение слова, правильно определить и охарактеризовать все составляющие его значимые части, показать, из чего и как оно «скроено» в отличие от других слов.
Для этого не надо сразу же бросаться выделять корень. Надо установить прежде всего конкретное значение слова и его принадлежность к той или иной части речи, а затем уже начинать членить на морфемы, учитывая его ближайшие и, конечно, реально существующие сейчас родственные связи, а также все свойственные ему грамматические формы, привлекая в необходимых случаях для сравнения и проверки также подобные или аналогичные по структуре слова.
При этом членение слова на значимые части следует проводить с учетом последовательности словообразовательного процесса, результатом которого в современном плане выступает данное слово; разбирать его как матрешку, т. е. идя снаружи внутрь, заканчивая, а не начиная выделением корня. И главное — никогда не стоит спешить свое языковое чутье опрометчиво выдавать за научный разбор слова по составу. Здесь нужны только факты и факты.
Особенно осторожным следует быть на заключительном этапе разбора, т. е. при определении в слове нечленимой основы, иначе говоря — присущего ему в данный момент корня. Будет совершенно неправильным выделение чего-то в качестве непроизводной основы, если выделяемое нами известно в настоящее время только в данном слове и ни в каком другом не встречается. Членя на морфемы слова, основа которых на первый взгляд, по подсказке нашего языкового чутья, является явно членимой, за этим нужно следить неукоснительно. Раз современное значение слова не складывается из значений предполагаемых в нем морфем, не ладит с семантикой предполагаемого исходного, значит, оно является уже корневым словом, словом с нечленимой основой и членимым только кажется.
Для того чтобы что-то можно было выделить в слове в качестве корня, надо, чтобы это «что-то» было (с абсолютно таким же значением) хотя бы в одном родственном слове, причем в таком, родственность которого анализируемому несомненна и ясна, так сказать, лежит на поверхности и опирается на современные (а не бывшие ранее) словообразовательные и смысловые связи и соотношения данной (а не какой-либо другой) языковой системы.
В заключение несколько слов о значении морфемного анализа слова для научного изучения словообразовательной системы языка в целом. Морфемный анализ это первая ступенька в познании структурных особенностей слова, это элементарное членение словесного целого на составляющие его морфемы. Морфемный анализ ограничен пределами данного слова. Словообразовательное место этого слова среди других слов определяет уже словообразовательный анализ. Он выступает всегда как промежуточное, но ключевое звено, объединяя в себе морфемный анализ наличных слов и изучение реальных процессов образования новых, т. е. разбор слова по составу и словообразование. Что касается определения родословной, происхождения и генетических связей слов, фразеологических оборотов и морфем, то этим занимается уже анализ этимологический.
Вопpoc вполне закономерный, хотя и не всегда мы на это обращаем внимание. В самом деле, при образовании новых лексических единиц от слов, основа которых оканчивается на к, наблюдается регулярное и последовательное чередование к — ч, но нет вариации к — ш. Вспомните существительные на -ник, образованные от слов указанной структуры: балалайка — балалаечник, тройка — троечник, лавка — лавочник, лодка — лодочник, сказка — сказочник, взятка — взяточник, стрелка — стрелочник и т. д. И вдруг (вместо ожидаемого и законного городочник) — городки — городошник. Чем объясняется, как возникло такое странное чередование к с ш!
Если мы обратимся к русскому литературному языку XIX в., то увидим, что тогда это слово писалось еще «по общему правилу» с ч — городочник. Почему же его затем стали писать с ш? Может быть, это закрепление на письме произношения? (Ведь по старомосковским нормам сочетание чн произносилось как [шн].) Вряд ли. Не пишем же мы «лавошник», «стре-лошник» и т. д.
Случаи закрепления произношения на письме в таких словах наблюдаются лишь тогда, когда соответствующее существительное этимологически отрывается от исходного (ср. двурушник < двуручник). Связь же слова городошник с производящим городки четкая и непосредственная.
Появление ш на месте ч в этом слове, вероятно, имеет иное — аналогическое — происхождение. Оно закрепилось в. нем под влиянием слова того же семантического поля лотошник * игрок в лото» (от лотошный, ср. киношник, доминошник и т. п.).
Если иметь в виду только те словообразовательные связи и соответствия, которые наблюдаются в современном русском литературном языке, то орфография слов варево, жарево, курево (с е, а не и) кажется действительно неоправданной. Неоправданной в современном аспекте представляется также и непоследовательность в написании слов похожей модели, соотносительных с существительными: огниво < огонь, но зарево < заря.
Однако речь здесь должна идти не о разнобое в написании указанных слов. Ведь каждое из этих слов имеет сейчас одно правильное написание и по-разному писаться не может. А о разнобое мы говорим, имея в виду только такие случаи, когда одно и то же слово можно писать и так и этак.
В данном случае вопрос может возникать лишь о том, почему слова, выделяющие на первый взгляд один и тот же суффикс, пишутся то с е, то с и, почему наблюдается орфографический разнобой как будто единого словообразовательного типа.
Как уже упоминалось, разбираемые существительные по своей структуре одной модели не образуют: одни соотносительны с глаголами (месиво, курево, жарево, варево, ср. также: прядиво, крошево, жниво, топливо, печево, вязево), другие — с существительными (огниво, зарево, ср. также сочиво), однако это обстоятельство поставленного вопроса не снимает.
Причем, если абстрагироваться от уже привычных орфограмм, предположение о правильности написания в перечисленных словах на конце -иво не является безосновательным: под ударением наблюдается только и (ср.: жниво, огниво). Поэтому при выделении в перечисленных словах суффиксов -ив-, -ев-, -в- опираются не на реальное звучание содержащих определенные аффиксальные морфемы существительных, а на орфографию и историю языка. Именно фактами исторического словообразования русского языка различное написание (как с и, так и с е) соответствующих слов объясняется и оправдывается. Большую роль в закреплении разбираемого орфографического разнобоя в обозначении суффикса здесь сыграла и правописная традиция.
Дело в том, что на основе суффикса -в(о) в славянских языках еще в дописьменную эпоху сформировались как суффикс -ив(о), так и суффиксы -ов(о), -ев(о) (последний первоначально в качестве фонетического варианта суффикса -ов(о) после смягченных согласных основ на -/(о).
В отличие от суффикса -в(о), соотносительного с глагольными основами, эти вторичные суффиксы начали сцепляться с именными основами: огнь — огниво, логъ — логово, курь (ср. пол. kurz «пыль») — курево (ср.: Лето же тогда бысть сухо и курево дымное хождаше. «Софийский временник», 1533) и пр., а потом по аналогии стали переноситься даже в такие образования, которые были отглагольными производными с суффиксом -в(о). Последнее, возможно, происходило не без влияния отглагольных существительных на -ение (ср.: варево — вариво: укр. вариво, болг. вариво, др.-рус. вариво: Вариво безъ масла; кружево — др.-рус. круживо: Увиша и оксамитомъ со круживомъ, яко достоитъ царемъ; печево — печиво — см.: Даль В. Толковый словарь...; серб.-хорв. печиво и т. п.).
Указанные случаи мены орфографического и на е, свидетельствующие о фактах словообразовательной контаминации, представляют собой как будто еще один аргумент в пользу написания такого рода слов с и.
Несомненно, что в ряду орфографических вопросов, требующих своего разрешения, в будущем надо будет рассмотреть и вопрос о е — и в словах типа месиво, варево, зарево.
Эти разные вопросы в одинаковой степени интересны, хотя и не очень сложны. С точки зрения современного русского языка морфемный состав слова сердитый представляется простым и прозрачным, правда не без некоторых довольно любопытных деталей. Поскольку оно имеет значение «такой, который сердится» и прямо и непосредственно соотносится с глаголами сердиться и сердить, оно делится на непроизводную основу серд9-, суффикс -и- (ср. сердиться — сержусь), суффикс -т-, окончание -ый и воспринимается нами сейчас как производное от глагола сердиться (или сердить), если его объяснять как слово, имеющее значение «такой, который рассержен», «сердит».
Глагольный суффикс -и- (ср. хвалить, грузить, гневить и т. д.) и окончание -ый являются частыми и обычными и замечаний как будто не требуют. Некоторых, возможно, смутит в этом слове непроизводная основа серд'~, ее связанный характер (она известна только в соединении с каким-либо суффиксом). Однако связанные непроизводные основы в нашем языке — не редкость: птица — птаха, прибавить — убавить, крепкий — крепость и т. д. Важно помнить, что серд'-в словах сердитый, сердить и сердиться — это то же самое, что серд- в слове сердце в значении «гнев, злоба». Как, между прочим, и в паре сердце — предсердие (с суффиксами -ц- и -uj-). (Подробнее см. в заметке «Два сердца в одном сердце».)
Особое наше внимание должен привлечь в слове сердитый суффикс -т-. Как это ни странно, привычный и непримечательный суффикс -т- (хорошо известный уже ученику 6 класса) должен быть у нас на примете прежде всего. Ведь это суффикс страдательных причастий прошедшего времени. Получается, что в составе прилагательного мы выделили суффикс, свойственный причастию. А для этого надо иметь основания. Не сомневаюсь, некоторые из вас сочтут, что такие основания есть. Почему бы не считать прилагательное сердитый бывшим страдательным причастием от глагола сердить, подобным словам надутый, развернутый, тронутый, тертый, забитый и т. д.? Тогда все как будто встает на свои места: -га-в сердитый — вполне законный суффикс «страдательности». Однако верно ли такое решение? Следует отметить, что оно относится уже не только к определению характера суффикса -т-в нашем прилагательном, но и к установлению способа его образования (из причастия!).
Оказывается, такое решение неверно. И вот почему. В страдательных причастиях суффикс -т- присоединяется или прямо к корню (надутый, тертый, забитый и пр.), или к суффиксальному ~н-у- (тронутый, развернутый, подтянутый и др.). Ни от каких иных по структуре глаголов страдательные причастия на -тый не образуются и не образовывались. Значит, суффикс -т- в слове сердитый хотя и равнозначен сейчас суффиксу -т- в прилагательных типа надутый, развернутый и т. д., но по происхождению иной. Он появился здесь в результате распадения на две морфемы -и- и -т- единого суффикса -ит- после того, как (еще в дописьменную эпоху) наше слово сердитый стало непосредственно соотноситься с глаголами сердиться и сердить, а не с тем словом, от которого было образовано. А произошло это потому, что производящее существительное было утрачено. От какого же слова было образовано прилагательное сердитый! Как и глагол сердить (слово сердиться является его возвратной формой), слово сердитый было создано на основе существительного сьрдъ «гнев, злоба» < «сердце», но с помощью суффикса -ит- (ср. подобные по исходной структуре слова маститый, нарочитый, знаменитый и т. д.).
Существительное сьрдь «сердце», вытесненное из употребления своей уменьшительно-ласкательной формой сердце (ср. сълнь и солнце, коле и кольцо и т. д.), является общеиндоевропейским: ср. латыш, sirds, арм. sirt, греч. kardia, хеттск. kard, нем. Herz и т. д.
Анализ слова сердитый с точки зрения происхождения заставляет нас вернуться и к выделенному в нем суффиксу -и-. Как и -т-, он тоже здесь необычен и своеобразен. Ведь это, как видим, испытавший чудесное превращение кусочек первоначального прилагательного суффикса -ит-, ставший в нашем слове глагольным суффиксом -и-.
Фразеологических оборотов, имеющих в своем составе зоонимы, очень много, и они самые разнообразные. Приведем хотя бы выражения как белка в колесе (из басни Крылова), медведь на ухо наступил (о человеке, лишенном музыкального слуха), собаку съел (о нем см. с. 179), пустить красного петуха «поджечь», остались от козлика рожки да ножки «ничего не осталось», слово — не воробей, вылетит — не поймаешь, слона-то я и не приметил, белая ворона, дойная корова, (врет) как сивый мерин «бессовестно», (глуп) как сивый мерин «очень» и т. д. Среди них есть и несколько выражений со словом кошка (знает кошка, чье мясо съела; кошки скребут на сердце «тревожно, тоскливо», жить как кошка с собакой «плохо, в бесконечной ссоре» и т. д.). К этому фразеологическому «семейству» относится и оборот черная кошка пробежала (между кем-либо) «произошла ссора, размолвка», в обиходе очень частотный и хорошо известный. Истоки этого оборота и его значения связаны с сейчас уже уходящими приметами и суевериями. Так, через порог нельзя здороваться — поссоришься; назад возвратишься, выходя из дому, — дороги не будет; встретить женщину с пустым ведром — к неудаче и т. д. Ср. у Мамина-Сибиряка в «Зеленых горах»: На охоту или рыбную ловлю он обыкновенно выходил ранним утром... Делалось это с целью, чтобы, — Боже сохрани, — какая-нибудь баба не перешла дороги.
Кроме названных, бытовало также поверье, что с человеком случится какая-нибудь неприятность, если ему дорогу перебежит черная кошка. Отсюда и «вырос» оборот черная кошка пробежала (между кем-либо), своеобразно отраженный затем в производном от него выражении дорогу перебежать (кому-либо) «опережая или мешая, испортить какое-нибудь дело».
Что касается фразеологизма, начинающего заглавие заметки, то оно имеет иные корни. Черным по белому является, несомненно, фразеологической калькой, и скорее всего калькой немецкого фразеологизма schwarz auf weifi. А. И. Герцен употреблял его еще в «исконном виде»: если ты забыл или написал сгоряча — то все же оно остается schwarz auf weifi.
Впрочем, подобные обороты известны и в других западноевропейских языках (ср. франц. noir sur blanc, англ. to put down in black and white и др.).
Своим рождением в древнем мире они обязаны обычаем писать на белой бумаге черными чернилами.
В заглавии заметки для краткости два оборота объединены. Обычно же они употребляются в речи отдельно и представляют собой антонимы. Ведь заварить кашу значит «затеять хлопотное и сложное дело (иногда даже очень неприятное)», а расхлебывать кашу, напротив, — это «хлопотное и сложное дело распутывать». В рамках одного словесного целого оба эти выражения обязательны лишь в поговорке Сам кашу заварил, сам ее и расхлебывай, т. е. «сам затеял что-либо хлопотное, сам и выпутывайся».
Каково происхождение этих очень употребительных выражений? Почему и откуда появились у них указанные значения (явно образно-метафорического характера)?
Сначала были свободные сочетания слов заварить кашу и расхлебывать кашу. Современное обобщенно-переносное значение у них появилось после того, как слово кайла стали употреблять в значении «званый обед, праздник по поводу крестин или свадьбы» (такое значение существительное каша в диалектах сохранило и сейчас), а затем и в значении «беспорядок, суматоха, сумятица, путаница».
Заметим, что последнее значение у кулинарных терминов развивается очень часто (ср. хотя бы существительные винегрет, кавардак и вермишель).
Интересно, что подобное развитие пережило слово, родственное глаголу из выражения заварить кашу, — простонародное существительное заваруха, также имеющее значение «сложное и запутанное дело». Оно тоже вначале имело только «кулинарное» значение и было одним из названий каши (в диалектах «кашные» имена завара, заваруха, заварила еще известны).
Что же касается противопоставления слова заварить именно глаголу расхлебывать, а не какому-либо другому, то это объясняется тем, что слово каша обозначало прежде не современную кашу, т. е. одно из вторых блюд, а первое блюдо — похлебку из крупы (с этимологической точки зрения каша буквально значит «крупа, очищенное зерно»). Кашу тогда можно было действительно расхлебывать.
Заметим, что слова кашевар и однокашник появились как производные от словосочетаний варить кашу и одной каши, в которых существительное каша имеет еще одно, пока не названное значение «артель, семья», в русских диалектах XIX в. очень распространенное. Слова кашевар и однокашник в момент возникновения их в языке соответственно обозначали артельного повара и товарища по артели или воспитывающегося в той же семье.
Слова улица и дорога — не «родственники», но тем не менее имеют немало общего. Конечно, улица — не дорога и дорога — не улица, однако значения этих слов в современном русском языке являются смежными: улица — это пространство между двумя рядами домов в каком-либо населенном пункте, дорога — это пространство для проезда или прохода. В городах улицы широкие, и дороги «исчезают» в мостовых (для транспорта) и тротуарах (для пешеходов). А в небольших деревнях (есть ведь и такие, где имеется всего лишь одна улица!) улица, особенно если она узкая, практически может совпадать с дорогой. В момент зарождения улиц и дорог последнее, естественно, наблюдалось постоянно. Именно поэтому наши слова (а они возникли еще в пра-славянскую эпоху) выступают нередко как синонимы. Такое их употребление мы видим и в диалектах русского языка, и в отдельных славянских языках. Так, слово улица обозначает в некоторых диалектах дорогу, а слово дорога улицу. В верхнелужицком языке droha значит и «дорога», и «улица», в чешском языке ulica — это не только «улочка, переулок», но и «проход, коридор» и т. д. Подобная связь значений наблюдается в названиях улицы и дороги также и в других языках.
Дороги появились раньше улиц (в том виде, в каком они существуют сейчас), поэтому «уличное значение» у слов, обозначающих и обозначавших дорогу, является, несомненно, вторичным.
Как же будут выглядеть «метрики» наших слов? Слово улица (ср. диал. улка, улок) было создано с помощью суффикса -иц- на базе существительного ула, родственного, между прочим, слову улей. Слово ула ныне славянскими языками утрачено, но его «мужской вариант» ул (ср. отношения глист — глиста, завор — завора, жар — жара, укор — укора и пр.) со значением «улей» в чешском и польском языках существует.
Исчезнувшее в русском языке ула отмечается в древнегреческом, где aule (дорическое aula) имело значение «двор, пространство, примыкающее к дому». Это архаическое значение сохранилось и у слова улица в отдельных севернорусских диалектах (архангельских, костромских, пермских). Но указанное значение — не исходное. Первоначальным значением было здесь, конечно, более конкретное — «пустое пространство» (в данном случае — очищенное от леса).
В словах улей, чешском ul первоначальным значением было «полое пространство, дупло дерева», что подтверждается древнегреческим родственником aulos «полая трубка, свирель». Значение «очищенное в лесу, пустое пространство» было первичным и для праславянского слова *dorga, давшего наше дорога. Оно было образовано посредством суффикса -г- от той же основы (дор-), что и диалектное дор «росчисть, корчевье, новь», а в литературном языке — дергать «рвать, тащить, расчищать» и драть «раздирать на части, рвать, дергать» (в диалектах также «пахать лесную новину, росчисть, дор»).
На диалектное дор очень похоже диалектное же слово тор «дорога» (от глагола тереть), отложившееся в тавтологическом обороте торная дорога. Если допускать, что корни дер-----тер- представляют собой вариацию звонкого и глухого вида типа плевать — блевать, совр. свист —- др.-рус. звиздъ и т. д. (а это некоторыми учеными делается), то слова дорога и тор родственны между собой, так же как дергать и теребить «дергать, рвать, драть; очищать» (ср. тереб «росчисть из-под кустарника»), драть и тереть и др.
Как видим, слова улица и дорога хотя и не из одной семьи, но тем не менее близкие лексические товарищи, товарищи по исходному значению и дальнейшей языковой судьбе.
Ну кто же не знает, что такое писатель? Писатель — это человек, который занимается литературным трудом, сочиняет художественные произведения. А вот могут быть другие писатели? Слово писатель самой своей структурой свидетельствует, что могут. Заглянем вместе с вами внутрь этого слова. В языковом сознании любого говорящего на современном русском языке существительное писатель прямо и неразрывно связано с глаголом писать. В соответствии с этим его основа делится на корень пис-, тематический суффикс глагола -а- и суффикс действующего лица -тель, и наше слово входит в ряд слов типа читатель, подражатель, наблюдатель, мечтатель, мучитель, исполнитель, грабитель. Однако среди слов этого рода писатель все-таки выглядит в известной степени чужаком. Правда, особый характер существительного писатель проявляется лишь в результате специального, хотя и очень элементарного анализа.
В самом деле, значение слов типа мечтатель целиком составляется из значений составляющих их морфем: мечтатель — «тот, кто мечтает», читатель — «тот, кто читает», мучитель — «тот, кто мучит», исполнитель — «тот, кто исполняет», грабитель — «тот, кто грабит» и т.д. Что же касается слова писатель, то оно обозначает не всякого, кто пишет, а только того, кто не столько пишет, сколько сочиняет художественные произведения. Наше слово имеет более узкое значение, чем то, которое можно сложить из составляющих его значащих частей. Заметим, что такое явление наблюдается у слов, пожалуй, даже чаще, нежели простое суммирование в семантике целого слова значений образующих его морфем. Нередко признак, положенный в основу названия, и его структура выступают лишь как самые первые наметки его действительного значения и ясного представления о последнем не дают. Например, чувство признака, положенного в основу болгарского слова писец (мы сразу же и верно связываем его с нашим глаголом писать и суффиксом -ец), не дает нам в то же время знания о его действительном значении. А в болгарском языке оно обозначает не «писец», а «перо» (т. е. не того, кто пишет, а то, чем пишут).
Смысловая оригинальность слова писатель по сравнению с названными образованиями на -тель не является исконной. В древнерусском языке это слово имело буквальное значение «тот, кто пишет». Так что действительно писатель писателю рознь. Обратившись к древнерусским письменным памятникам, мы можем прочитать: Радуется купец в дом свои при-шедъ, а корабль в тихо пристанище пришедъ, якоже отрешится волъ отъ ярма, так писатель книг кончавъ. Эта приписка в рукописи принадлежит не автору, а писцу, который закончил переписывание книги. Это ведь было трудным делом, длившимся, как правило, целыми месяцами (так, известное «Остромирово евангелие» дьякон Григорий переписывал для посадника Остромира около семи месяцев).
Ну а как и когда появилось в таком случае современное слово писатель? Это частое в нашей речи и всем известное существительное родилось в XVIII в. как семантический перевод (семантическая калька) французского ecrivain (< лат. scriba «писец»).
В Витебской области Белоруссии один из небольших городов носит название Городок. Не правда ли, забавное и интересное имя, сразу говорящее нам и о городском характере населенного пункта, и о его небольшом размере? Как видим, и здесь, подобно наименованиям рек (ср. Эбро в Испании — из баск, эбр «река», правый приток Енисея Кан — из тунг.-маньч. кан «река» и т. д.), нарицательное существительное могло прямо и непосредственно переходить в собственное и название города, вообще становиться именем какого-либо одного города. Только в наименование города здесь превращается не современное существительное город со значением «крупный населенный пункт, являющийся административным, торговым и промышленным центром», а слово город в своем старом, исходном значении «укрепление, крепость < огороженное место < забор», близкородственное словам городить и огораживать, загородка, ограда и т. д.
Таким образом, выражение городок Городок только с точки зрения нашего языкового сознания выступает как полный повтор. По своему происхождению нарицательное городок, давшее топоним Городок, значит не «маленький город», а «небольшое огороженное поселение, крепостца, укрепленьице».
Действительно, в Городке на правом берегу реки Горожанки и поныне сохранились остатки земляного вала.
Сходное с тем, что мы отметили по поводу названия Городок, наблюдается в биографии имени небольшого города Нижегородской обл. России — Городец.
Хотя В. А. Никонов в «Кратком топонимическом словаре» (с. 108) пишет, что нарицательное городец буквально значит «маленький город», это не так. И здесь собственное городское имя восходит к существительному городец в значении «маленькая крепость, укрепление». Об этом правильно писал еще В. Даль в своем «Толковом словаре живого великорусского языка»1: «Городец м. городок, крепостца, укрепленное тыном местечко, селение; в Ниж. губ. есть большое село Городец, с остатками земляных укреплений».
Топонимами Городок, Городец и Городище (Городищи) городские имена «крепостного» характера не ограничиваются. В этот же ряд входит и название города Острог (на Украине). Оно также родилось из нарицательного острог, имевшего в древнерусском языке значение «огороженное место, укрепление, крепость», а также и еще более древнее «частокол, ограда из заостренных вверху кольев».
Разница между городком (или городцом) и острогом заключалась, таким образом, в том, что последний делался наскоро и обносился оградой из бревен, а первый требовал времени и рубился стеной, с углами, башнями и бойницами.
В новое время слово острог сузило свою семантику и стало обозначать «тюрьма».
Естественно, что подобные городские названия наблюдаются и в других языках. Достаточно указать хотя бы на испанский город Бургос, имя которого восходит к вестготскому слову burg «замок, крепость».